Непр

7

В то время, как кто-то точит клинки и зубы, бард настраивает свою арфу и разучивает новые мелодии. Многие в этом мире даже не догадываются о том, что может натворить музыка…

Из прошаренного гайда по Барду.

- Скажи мне, Гайда, какого высоколобого художника вы делали в «Хромой лошади»? – Я знаю, что над страдающими издеваться не принято, но мне важно понимать, что за люди у меня работают. Гайда пока работает на меня. – Ты забыл, что этот духан с бабсараем принадлежит с потрохами третьему магистру Илиму? Что любое твое слово станет ему известно уже на следующий день? Ты не в курсе, насколько плохо сказывается на делах лишнее знание не у того человека?

- Я… думал, что просто посидим с Федей. Там музыканты хорошие бывают и девчонки хорошо танцуют. Думал, что послушаем, посмотрим. Думал, просто показать думал. А тут эти…ну и…

- Музыканты. Художники. Бабы. Ну-ну. Молодое вино из глубоких подвалов. Томный вздох при Луне. Переливы бандуры. До утра не смолкали ни речи, ни стоны… Как там дальше, Гайда? Ты что там – заснул? – Десятник сидел, уставившись в пол, печальный и поникший. И молчал. Только сопел. Так жалостливо. Так выразительно. Ага.

- Ну, хорошо. Кудри и струи. Это мне понятно. А почему ты дал себя стражникам в тюрьму забрать?

- Так получилось. Они внезапно напали, со спины… Мы не ожидали, что…

- Ах, не ожидали! Какие негодяи! Ах, какие негодяи эти стражники! Так бесчестно себя повели, неблагородно! Нет, чтобы ножку отставить, ручку упереть в бочок, нет, чтобы сказать возвышенно и длинно. Как в балладах! Со спины, неожиданно. Негодяи!

- Ну, да, виноват. Расслабился я. Не подумал. И вообще… Федя и ребята не причем. Это я все - промашку дал.

- Ну, хоть так. Я тоже виноват. Не подумал, что в первый же день… Ааа, чего там теперь. Где Федя?

- Хмм. В реале, что ли. Сказал, что пойдет в реал, а то здесь очень сильно голова болит. А он не любит, когда сильно голова болит. Ну, сказал он так, а так – я же не знаю. Я б и сам не отказался от «реала».

- Да-а. Работнички. Ни за себя постоять, ни за себя ответить. Один сидит здесь, помятый, светит светильником своим и мямлит про неожиданность. Второй линяет при первой же возможности. Понаделали дел. Иди. Похмелись. Только – Гайда! Не пей! Больше! Раз не умеешь!

С утра отправил занести двадцать золотых «дяде». Он мне не родственник, а просто друг отца, помогает по старой памяти. Но дружба дружбой… а деньги заноси. Друзей после смерти отца осталось на удивление много. И к одному из них я сейчас и собираюсь. К магу и волшебнику, и немного факиру. Очень хочется понять, откуда у меня две памяти. Заодно и про городские дела он расскажет. Может быть. А то неуютно мне как-то в родном городе. Отвык, что ли? Не знаю. Хотел с собой и Федю взять. Но теперь он не скоро «вернется». Любитель музыки и не дурак выпить.

Нет. Все же дома – хорошо. Спокойно. Нескучно.

Ехали мы быстро, да добирались долго. Жил мой «дядя» за городом, в красивом месте, в окружении великолепного сада. Во дворе фонтаны и статуи, дорожки, газоны, беседки, пруд, заросший чудными растениями и населенный расчудесными рыбками. «Дядя» в потертом, стареньком халате встретил с распростертыми объятиями и как родного. Крепко обнимал, сильно похлопывал, много улыбался и как обычно преувеличенно радостно говорил. Говорил, тоже - и много, и быстро. Он всегда так.

- Посвежел. Похорошел. Постройнел. Ну-тко, повернись вокруг. Хорош. Видят боги, хорош, стервец. Что вчера не заехал? Знаю, знаю, все знаю. Но – все равно – мог бы, и проведать старого, больного человека, и людишек своих из зиндана вытащить. Да и посидели бы немного, ничего страшного, только на пользу бы пошло.

- Дядя, имей совесть. На тебе пахать можно от зари до зари, распахивая твои чудесные сады и сажая на их место виноградники. Если бы у меня было такое здоровье, я бы, вон те горы, свернул все давно, чтобы вид не загораживали. А ты, уже который год собираешься, да все никак не соберешься.

- Ха. Уел старика. Ну-тко, пойдем к пруду, рыбок покормишь, да расскажешь про страны дальние, да дела торговые. Да и про Федю, барда своего расскажешь. А про Гайда – не нужно. Сердит я на него. Надеюсь, что его ты с собой не стал брать. А то, у меня еще пара опытов на сегодня запланирована, мне б такой помощничек не помешал. Давно я магией превращений не занимался, так и навыки все растерять можно.

 Рыба у «дяди» вся была зажравшейся, и шевелила плавниками вяло, как бы через силу. Так они и плавали, не обращая внимания на кусочки белой булки и сушенных насекомых. Оно и неудивительно. Мы плавно переместились от пруда в беседку, из беседки в сад, из сада снова в беседку. И все это время я разминал свой язык. Я ему рассказал все. Все, что помнил и все, про что и думать забыл. Я рассказывал и рассказывал, а «дядя» пил вино, покачивал головой и время от времени цокал языком. Иногда возмущенно, иногда задумчиво, а чаще всего просто потому, что ему так хотелось. Мне тоже хотелось, но вина. И я тоже не отказался бы от печенья. На вид – очень даже неплохое. Но, увы, рот был все время занят разговором. А «дядя» был очень невежлив и немного задумчив. Потом пришел черед рассказывать «дяде», но вино и печенье уже кончилось. Остался только ранний виноград, который я и стал отщипывать по ягодке. Виноград оказался кислым, и судя по «дядиной» улыбке, хорошо, что не горьким.

В приятной беседе время бежит незаметно.

- Что ты знаешь об игре и об игроках? – спросил я у «доброго дядюшки» с трудом доев виноград. Дядя нахмурился, зыркнул из-под лобья, задумался, помолчал, а потом все же сказал: