Несколько дней в декабре

IV

Серый песок, серая вода, серое небо в сером тумане, грязно-белые, почти серые чайки. Вот такая она зимой, его родина. Профессор Декарт закутался в пальто и придержал шляпу – ветер был резкий и холодный. Он стоял на причале и глядел, не отрываясь, как волны набегают и разбиваются о дощатый настил. Увидел, что идет высокая волна, отступил, но недооценил ее силу – его всего окатило брызгами. Фредерик озадаченно взглянул на себя и засмеялся. Купаться он, конечно, не отважился бы, хотя мальчишкой на спор забегал в воду и в декабре, и в январе. Но и сейчас не почувствовал ни злости, ни досады, хотя сырость моментально пробралась под одежду и ему стало по-настоящему холодно. В этом символическом купании был какой-то важный смысл. Как будто океан узнал его и поздоровался. «Да, видишь, это снова я, – ответил профессор Декарт. По привычке одиноких людей он довольно часто разговаривал сам с собой. – Самому не верится. Постранствовал и будет, по доброй воле больше не уеду так надолго...»

Он подождал, пока одежда высохнет на ветру, и пошел в портовый ресторан Турнеля. С удовольствием заказал Пино де Шарант на аперитив, полдюжины устриц, белое вино, сардины с жареной картошкой – обед мечты для парижанина поневоле, долгие годы хранящего воспоминания о кухне своей родины. Свой обед ел очень медленно, никуда не торопясь. Но время шло еще медленнее. Он заказал виноградной водки и выпил у обшарпанной стойки, потом спросил еще. Завсегдатаи обсуждали с хозяином последний улов сардин и жаловались, что парижские коммерсанты скупают весь «урожай» устриц еще в море. Папаша Турнель их заверял, что дружит с капитаном флотилии и своими коронными блюдами будет кормить и при республике, и при империи, и при короле, и даже, не дай бог, при революционной смуте. Фредерику почему-то захотелось, чтобы трактирщик его узнал. В тот год, когда он работал учителем в лицее на улице Генриха Четвертого, он довольно часто здесь обедал. Но папаша Турнель хоть и поглядывал на него время от времени, и во взгляде его читалось смутное узнавание, ничего не сказал. Что ж, прошло двадцать лет. Перед стойкой каждый день мелькает столько людей, что его лицо давно изгладилось из памяти.   

На улице начало темнеть. Выходить из тепла не хотелось, но деваться было некуда. Фредерик вышел на набережную, окинул взглядом башню святого Николая и медленно двинулся вперед, к центру города, к ратуше, к белым зданиям с изящными аркадами. Он хотел увидеть их, пока день не погаснет. Впереди еще несколько дней, но он понимал, что уже вечером его захлестнет суета, появятся неизбежные обязательства, начнутся утомительные встречи, а потом еще надо будет закончить работу, на которую он возлагал такие надежды в Париже. Нынешней светлой грусти и чувства полного единения с родным городом после многолетней разлуки ему больше не испытать.

То и дело он останавливался, смотрел на дома, заглядывал в переулки, оборачивался назад. Город уже не был пустынным, как в первые часы после его приезда. Зажигались фонари, на улицу выходили люди. Они шли целыми семьями или сбивались в компании. Почти все направлялись в церкви. Фредерик посмотрел на часы. Сейчас почти пять, а вечерняя рождественская служба в реформатском храме на улице Сен-Мишель начнется в восемь. Не пойти ли к пастору? Он, наверное, еще дома. До улицы, где он живет, совсем недалеко.

Еще полчаса ушло на то, чтобы добраться до богатого особняка солеторговца Мартеля, открыть боковую калитку и пройти к маленькому флигелю, где жил пастор Госсен.

Старый пастор потерял свою жену почти двадцать лет назад, она умерла во время эпидемии тифа. Детей у него не было. После смерти жены он продал дом, в котором стало невыносимо одиноко, половину вырученных денег раздал на благотворительность, а половину перевел на имя своей единственной племянницы Луизы. Она отдала ему две комнаты во флигеле с отдельным входом и все эти годы мирилась (и заставляла мириться мужа) с тем, что каждый день по их внутреннему двору туда-сюда ходят чужие люди, которым срочно нужно поговорить с ее дядюшкой. Чтобы не злоупотреблять гостеприимством Луизы и не доводить до бешенства мсье Мартеля, пастор Госсен сделал себе два присутственных дня в церкви, помимо воскресенья, и призвал всех прихожан ходить к нему туда, на улицу Сен-Мишель, а не во флигель. Помогло мало, потому что навещали его не только реформаты, но и католики, которым было неудобно переступать порог храма «еретиков».

Славой всеобщего конфидента пастор пользовался не благодаря своей учености, хотя по меркам Ла-Рошели считался образованным человеком. До того как ступить на путь пасторского служения, Шарль Госсен был не слишком удачливым книготорговцем и всю жизнь страстно любил книги – собственно, едва не разорился он именно потому, что больше любил читать книги, чем ими торговать, и слишком полагался на собственный выбор, а не на вкусы своих клиентов. Нет, ученость ученостью, а людей больше привлекала его житейская мудрость и доброта. Семидесятилетний пастор всегда был в хорошем настроении. Как он говорил, свою чашу горечи он уже испил до дна, и ничто больше не сможет привести его в состояние печали, страха, гнева или тревоги. В беседе он не отказывал никому, одинаково внимательно и ласково выслушивал каждого и высказывал свое мнение, которое всегда было и не слишком банальным, и не слишком экстравагантным. Многие думали, что Госсен обладает даром предвидения – за эти годы сбылось слишком много его советов и предупреждений. Он говорил, что никаких сверхъестественных даров у него нет, дело лишь в знании человеческой природы и здравом смысле, но ему мало кто верил – надеяться на чудо было и легче, и приятнее.