Несколько дней в декабре

V

Пастор заранее собрал саквояж. Молитвенник, сборник гимнов, праздничное облачение, выстиранное и отутюженное перед одним из самых главных богослужений года, и мешок конфет для детей, которых приведут сегодня на службу. До улицы Сен-Мишель идти далековато, такая тяжесть ему, старику, не по силам, да и ветер что-то разгулялся, и окна в брызгах дождя... Наверное, сегодня он не будет отказываться от помощи Луизы и поедет в экипаже Мартелей. Сегодня он имеет на это полное право. А жаль, что на улице такая непогода, было бы славно прогуляться, еще раз обдумать сегодняшнюю проповедь, обойти пустую церковь, пока она не наполнилась народом, помочь старухе Кавалье украсить алтарь, убедиться, что не скисло вино для причастия...

В дверь, соединяющую флигель с большим домом, постучала служанка Луизы, принесла кофейник и горячие булочки в корзинке. Едва она убежала, на улице послышались чьи-то шаги. Боже правый, вот уж сегодня он точно никого не ждал. Кто это явился к нему накануне богослужения? Шарль Госсен не успел выдвинуть ни одной гипотезы, как под окном раздался знакомый голос:

– Господин пастор, вы дома? Можно войти? Это Фред Декарт.

Он выскочил на крыльцо как был, в накрахмаленной сорочке и подтяжках, и даже не заметил холода. Мгновение спустя он уже обнимал «своего дорогого мальчика», принимал его пальто и шляпу и говорил без умолку:

– Поверить не могу, что ты приехал! Ты еще спрашиваешь, можно ли войти! Неужели забыл, что здесь тебе рады в любое время дня и ночи? Выпьешь со мной кофе? Ты голоден? У меня тут есть булочки.

– Я пообедал, но за чашку кофе буду благодарен. Замерз немного.

– Да, погода портится... Ну дай же мне на тебя посмотреть! – Пастор, человек низенький, плотный и довольно близорукий, вскинул голову, чтобы заглянуть в лицо гостя. Фредерик наклонился к нему и обнял старика за плечи. – По-моему, ты слишком бледен. Ты нездоров? Или просто устал?

– Все в порядке, господин пастор. Я же говорю, замерз, на улице внезапно похолодало. А вы здоровы? На вид вы почти не изменились, разве что перешли, как мне кажется, на более сильные очки.

– Увы, мой дорогой. Видеть я стал неважно. Читаю все свободное время. Знаю, что надо поберечь глаза, и все-таки не могу лишить себя последней радости.

Госсен одновременно говорил и бегал по комнате то за одним, то за другим предметом, накрывая на стол, но при этом не сводил глаз со своего гостя. И первым его впечатлением было облегчение. В последний раз пастор видел Фредерика уже после войны, но еще перед арестом и судом, и ожидал, что за эти годы он изменится сильнее, постареет заметнее. Однако не увидел на его лице необратимых следов произошедшей катастрофы. Самая очевидная перемена, которая с ним случилась – он как-то поблек, выцвел. Из четверых детей Жана-Мишеля Декарта и Амели Шендельс именно старшие, Мюриэль и Фредерик, унаследовали яркую отцовскую внешность, контрастное сочетание темных волос и серых глаз. И сейчас волосы у него по-прежнему красивые, лежат аккуратными волнами по обе стороны от пробора, ничуть не поредели и почти не поседели. Взгляд острый, внимательный. Но общее впечатление от его лица – как будто смотришь на него сквозь мутное стекло. Госсен даже перевел взгляд на пейзаж Огюстины, изображающий весеннее поле, покрытое маками: может, это у него в глазах песок? Нет, маки были по-прежнему свежи и ярки. И тогда он понял, что дело обстоит хуже, чем ему показалось. У Фредерика что-то погасло внутри. Произошло это, видимо, не так давно, и внешне еще почти незаметно, но это ощущение чего-то серого, пыльного и постепенно остывающего в его облике – в точности такое же, как бывает, когда смотришь на холодные, подернутые мертвым серым пеплом угли.

– Вот твой кофе. Выпьешь рюмочку наливки? Заодно и согреешься. Садись в это кресло, а я наброшу плед тебе на ноги. Ты прости, пожалуйста, что я так суечусь. Я, конечно, уже старый и поглупел с годами, но поверь, дело не в этом. Я очень рад тебя видеть, просто словами не могу выразить, как рад. Ты мне почти как сын, я каждый день о тебе думал и за тебя молился. Сколько лет мы друг друга не видели?

– Десять лет, господин пастор. Больше уже так надолго пропадать я не намерен, так что следующая наша встреча состоится гораздо быстрее.

– В моем возрасте лучше заранее думать о каждой встрече как о последней, – улыбнулся Шарль Госсен, – и потом радоваться, если это оказалось не так. Расскажи, пожалуйста, как тебе живется. Все, чего ты лишился в 1871 году, вернулось к тебе сторицей. Счастлив ли ты?

– Разумеется, счастлив, – ответил Фредерик, разглядывая на свет стакан с рубиновой вишневой наливкой. – Вы, наверное, слышали, я теперь не просто профессор Коллеж де Франс, а возглавляю кафедру и руковожу интереснейшей работой, предмет которой составляют исторические и политические исследования. Современность меня всегда привлекала, но раньше я и мечтать не мог о тех возможностях, которые стали мне доступны. Я вхож в парламентские комитеты, знаю из первых рук, что происходит в министерствах, общаюсь с иностранными посланниками, прессой, не говоря о людях из научного мира. И хотя в голове у меня пока нет сложившейся и вполне ясной картины, кто мы такие на сегодняшний день, куда идем и к чему придем завтра, я верю, что это лишь вопрос времени.

– Наверное, ты и с президентом республики знаком? – пастор внимал своему гостю с выражением простодушного восхищения.