Несколько дней в декабре

VI

«Даже если ты соберешься в воскресенье вечером отдать Богу душу, это не повод пропустить утреннее богослужение, – говорил когда-то дедушка Михаэль Картен, доктор богословия, профессор факультета теологии и пастор из Потсдама. – А не сможешь, так хотя бы попытайся». Что ж, он попытается. Больше всего, если говорить начистоту, ему хочется где-нибудь переждать, пока семья брата уйдет в церковь, прийти домой, открыть дверь своим ключом (Макс настоял, чтобы у Фредерика был ключ, ведь по завещанию отца ему принадлежала половина этого дома), переодеться в сухую одежду, выпить болеутоляющий порошок, лечь в постель и уснуть. Но вызвать жалость Клеми, любопытство Бертрана, недовольство Макса, недоумение Эрзогов и вопросы всех соседей и знакомых? Нет, нет, он потерпит. Он еще не забыл, что такое кальвинистское воспитание.

Он поднял воротник пальто, зябко поежился и осмотрелся. На пустынной улице не было экипажей, дорога шла хоть и под небольшим уклоном, но в гору, дождь припустил сильнее. Горела только половина газовых фонарей, и то кое-как. Через пару кварталов он почти выбился из сил, еще через один квартал понял, что больше не сможет сделать ни шага, и опустился на скамейку. Потом встал и уже не помнил как, но прошел еще несколько десятков метров. На площади стало хотя бы светлее и многолюднее. И тут ему повезло – мимо проезжал свободный фиакр. Сделав над собой усилие, Фредерик назвал адрес церкви, а не дома на улице Вильнев. Приедет рановато, ну ладно, подождет, там хотя бы сухо и тепло. Возница торопился домой, его лошадь устала и везла очень медленно. Хозяин лошади всю дорогу ворчал, что в реформатскую церковь ему не по пути и что добрые люди из церквей уже вернулись, это только у еретиков-протестантов все шиворот-навыворот... Фредерик молчал, а когда доехали, щедро с ним расплатился. Если бы не этот сварливый дорожный ангел, как знать, не увидели бы родственники в завтрашних газетах в разделе происшествий: «Загадочная смерть в Сочельник: за площадью Сен-Мишель в канаве найдено неопознанное тело мужчины лет пятидесяти»...

От сегодняшнего вечера он ничего хорошего не ждал. Однако действительность оказалась не так уж плоха. Стоило ему появиться в церкви, навстречу вышла осанистая высокая старуха – привратница, восьмидесятилетняя мадам Кавалье. Она узнала его и растянула рот в улыбке: «Добрый вечер, мсье Фредерик, вот это радость так радость, давненько вас здесь не видели!»

Джанет Кавалье, в девичестве Робертсон, была англичанка с Джерси, которая в незапамятные времена вышла замуж за француза из Ла-Рошели. Это было так давно, что венчал ее даже не пастор Декарт, а его предшественник. Зато Жан-Мишель Декарт окрестил почти всех ее детей, в том числе самую младшую дочь Лилиан. Эта Лилиан, или просто Лили, на семь лет младше Фредерика, дружила с его сестрой, а для него самого в то время, когда он преподавал в лицее, недолго была предметом воздыханий. Ничего серьезного: танцы на домашних вечеринках, прогулка на лодке до острова Ре и один поцелуй, после которого они оба смутились и поняли, что незачем им притворяться, будто за их дружбой может последовать что-то большее. Когда закончился учебный год, Фредерик уехал в столицу и в сентябре защитил в Сорбонне докторскую диссертацию, а Лилиан вышла замуж за другого преподавателя лицея Колиньи, математика Жюля Понсака.

С мадам Кавалье ему нашлось о чем поговорить, пока она искала платяную щетку, чтобы он мог почистить свой костюм, подбрасывала уголь в топку «голландки»  и заваривала свежий чай у себя в привратницкой. Англичане в Ла-Рошели никого не удивляли, но привычка пить чай вместо кофе здесь не привилась, и старая Джанет была одинока в своих пристрастиях. Фредерик составил компанию старухе, немного отогрелся и не без удовольствия (мадам Кавалье славилась острым языком) выслушал рассказ обо всем ее большом семействе. Глядя, как она улыбается ему во все свои крупные, желтые, но собственные и здоровые тридцать два зуба и кокетливо взбивает седые букли у висков, он вспоминал разговор с пастором Госсеном. По привычке смотреть на вещи с разных сторон он уже не считал свой недавний гнев однозначно праведным.

«Она тоже верила, что я прусский шпион, – думал профессор Декарт. – И Лили хоть и недолго, но верила. Правда, Понсак, ее муж, не верил ни секунды, даже письмо поддержки мне написал. Но таких были единицы. Редчайшие люди полагаются на собственные суждения. Большинству хватает этикеток с официальной печатью. Пока газеты называли меня героем, они тоже так считали. Потом суд и газеты объявили, что я шпион – и они восемь лет меня презирали и ненавидели. Когда оказалось, что я не шпион и никогда им не был – тут же снова открыли мне объятия. И все это абсолютно искренне, и все это абсолютно бездумно! Ни одного сомнения во взаимоисключающих версиях, ни одной попытки самостоятельно доискаться до правды, и даже ни малейшего стыда, когда стала очевидной их неправота!»

Мадам Кавалье пошла напоследок окинуть хозяйским взглядом церковный зал – все ли там в порядке. Фредерик продолжал размышлять о двух вещах: простудится ли он после сегодняшней прогулки (об этом думалось лениво, рассеянно), и часто ли приходится людям использовать свой аналитический аппарат хотя бы вполсилы.

 «Моему великому однофамильцу принадлежит афоризм: «Мыслю –  следовательно, существую». Я с детства был заворожен его чеканной красотой и никогда в нем не сомневался, но ведь на самом деле это преувеличение. Мышление – роскошь. Человек редко задумывается о чем-то, что не имеет прямого отношения к нему самому и его повседневным делам. Когда люди воображают, что они думают, они только перебирают в уме какие-то слова равнодушно и небрежно, так, как волна облизывает и перекатывает камни на берегу. Охватить некое явление с разных сторон как целое, затем разделить его на составляющие и добраться до его сути, отбросить ложные гипотезы и составить мнение, отличное от общепринятого – это означает впустить данное явление и в свой ум, в свое сердце. Это трудно, кто бы сомневался. Мыслить – значит какое-то время жить только своим предметом размышления и не иметь другой жизни. И ты считаешь, что ради тебя и твоей правды они должны были сделать это? Не много ли ты от них хочешь, мой бедный друг?»