Несколько дней в декабре

VIII

Закончились рождественские праздники. Максимилиан вернулся на службу. Фредерик взял себе за правило завтракать вместе с ним и сразу уходить из дома. В любую погоду он, как и в первый день, шел к океану, бродил по улицам и сидел часами в городской библиотеке, а ближе к вечеру перемещался в непритязательный и шумный, зато дешевый кабачок «Шу флери». Домой он возвращался поздно вечером, ровно во столько, чтобы сообщить, что поужинал в другом месте, пожелать спокойной ночи Максу, Клеми и Бертрану и уйти в свою комнату. У него опять болела нога, ныл шрам на шее, и боль была такая изматывающая, что он потом не мог уснуть без лекарства. Прибегать к своему безотказному средству, коньяку на ночь, в доме брата все-таки не отваживался. Не хватало ему только репутации тайного пьяницы. Открытого – это еще ладно.

Профессор Декарт не хотел думать о том, чем обернутся его долгие прогулки. Он просто подчинялся силе, которая гнала его прочь из дома. Правда, эта же сила почему-то не позволяла ему все закончить, со всеми попрощаться и уехать в Париж. Фредерик малодушно оставался в Ла-Рошели, потому что видеть Клеми и говорить с ней было радостью. И при этом он старался свести источник радости к минимуму, не понимая, что только терзает Клеми и себя.  

Проходя свой неизменный круг по улицам старой Ла-Рошели или прогуливаясь по пустынному пляжу, Фредерик думал о разных вещах. В основном о своей кафедре. Вспоминал, как начался для него этот семестр, как нелегко было завоевать авторитет, постоянно наталкиваясь на противодействие коллег. Но как-то раз в начале декабря после занятий он пришел в библиотеку Коллежа, взял стопку новых журналов и устроился в любимом кресле у окна. Высокая спинка скрывала его от остального зала. Углубившись в «Revue de deux mondes», он не обращал внимания на шорохи и перешептывания за столами, и вдруг услышал, как кто-то совсем близко назвал его фамилию. Он невольно прислушался, хотя в Коллеж де Франс эта фамилия звучала часто, а Фредерик не был настолько тщеславен, чтобы всякий раз, когда слышал ее в этих стенах, думать о себе. Однако дальнейшие слова не оставили сомнений, о ком идет речь. «Декарт? Историк? Нет, на его лекциях я не был, только в коридоре его встречал. Он ходит с палочкой, и вид у него всегда какой-то пыльный и помятый?» Невидимый собеседник рассмеялся, видимо, портрет был признан точным. «Но знаешь, – ответил он, – не пожалей времени, сходи к нему на лекцию. Я тоже думал, что там скука смертная, пока не услышал, как он читает. Он без предупреждения начинает со сложного, в первые пять минут ты ничего не понимаешь. А потом – не знаю, как он это делает, но в следующие десять минут он успевает набросать вокруг этого сложного и непонятного столько приманок, что тебя затягивает, как в водоворот. И вот ты уже сидишь на его лекции абсолютно убежденный, что нет материи интереснее, чем европейские революции 1848 года или объединение Германии и франко-прусская война. И не просто сидишь – ты чувствуешь, что материал у тебя в голове сам собой укладывается по полочкам. В хаосе фактов и суждений появляются порядок и логика. А когда ты понимаешь эту логику, у тебя возникают вопросы. И ты, как будто под гипнозом, идешь в библиотеку и берешь том за томом авторов, которых рекомендует профессор Декарт, и пытаешься читать их всех сразу, хотя сознаешь безнадежность этой затеи... Сегодня профессор Декарт объявил запись на свой семинар, который начнется в январе – я уже записался, и Матье, и Поль с Марианной. Поторопись, если хочешь с нами».

Фредерик закрыл лицо журналом, пряча улыбку. Его немного обескуражила характеристика, данная кем-то из слушателей – он и не подозревал, что со стороны выглядит таким унылым субъектом. Но это было не главное, главное – впервые за многие годы курс новейшей истории Европы собирал огромную аудиторию. Живой интерес студентов вознаграждал его за многое. Может, он предпочел бы услышать от них не похвалы своим педагогическим способностям – в жизни у него и так было немало поводов убедиться в том, что он умеет учить, – а отклики на идеи, которые он высказывал на лекциях. Но нельзя ждать от слушателей слишком многого. Они едва начинают переходить от накопления материала к его осмыслению. Осмыслят – тогда будут понимать не только текст его лекций, но и контекст, и произойдет это по самым оптимистичным прогнозам через год, не раньше.   

Больше всего его радовали их вопросы, они свидетельствовали о настоящем интересе и показывали, куда движутся их мысли. С кем-то из слушателей он успевал поговорить после лекций, но времени было слишком мало, а желающих слишком много. Для этого он и решил устроить семинар. Работа должна была начаться в следующем семестре, и этот семинар в основном и занимал сейчас мысли Фредерика. Он также думал о том, что нужно вплотную заняться франко-германскими отношениями, это самая актуальная проблема на ближайшие годы. В следующем учебном году он постарается устроить длительную командировку в Германию сначала Лаказу, специалисту по германистике, чтобы он смог закончить диссертацию, а потом, может быть, ненадолго съездит туда и сам. Вильпаризи должен будет читать спецкурс об истории современных политических партий. Он склонен к тенденциозности, придется контролировать каждый его шаг, но так, чтобы не задеть самолюбие коллеги. А вот Массонье можно контролировать и направлять открыто, он готов учиться. Фредерик мысленно разбирал его семинарские занятия, на которых присутствовал в октябре и в начале декабря, и убеждался, что из него выйдет толк.

А потом в его мыслях снова появлялась Клеми. И ясность сознания сразу  пропадала. Он не понимал себя, ощущал странную зыбкость в голове, какое-то марево. Фредерик пытался определить холодно и беспристрастно, так, как привык решать научные задачи, – что он чувствует в присутствии Клеми? Желание полной близости? Приходилось признать, что да. Только это было бы еще полбеды. С такими желаниями он умел справляться. Старый добрый кальвинистский рецепт, которому он неуклонно следует всю жизнь: вставать утром с постели сразу после пробуждения, не задерживаясь ни на одну лишнюю минуту. Потом молитва, за ней холодный душ или обливание холодной водой, а потом до самого вечера плотный распорядок дня, в котором занята каждая минута и предаваться греховным мыслям просто некогда. Как раз таким, о которых его предупреждала мадам Тесье еще в Париже. Старуха оказалась права. Всего несколько дней вынужденного безделья – и проклятая природа, изгнанная в дверь, тут как тут, лезет в окно, и вот он уже «прелюбодействует в сердце своем», хоть изо всех сил старается не давать своему воображению никакой пищи. Он посмотрел на часы и засек время: раз уж сегодня у него не получается справиться с этими мыслями привычным способом, то вот ему ровно час, чтобы додумать все это до конца и затем прогнать своих демонов навсегда.