Несколько дней в декабре

IX

Клеми была расстроена и сбита с толку. До самого 31 декабря она пыталась делать вид, что все в порядке, но в вечер смены календарного года, который в их семье было принято отмечать поздним и немного более парадным, чем всегда, ужином, не смогла промолчать.

– Не понимаю, что с Фредериком, – сказала она мужу. – Он приехал сюда отдохнуть, а вместо этого день за днем куда-то уходит, будто на службу. Возвращается поздно, усталый и измученный. После обеда у Шарлотты ни разу не провел вечер с нами вместе. Как тебе кажется, Макс, мы его ничем не обидели?

– Не бери в голову, – ответил Максимилиан. – У Фреда уже давно не все дома. Я потому и не стал приглашать его на Рождество, оставил его приезд на собственное усмотрение. Уверен был, что все так и будет… Ты знаешь, я его уважаю и братски люблю. Но я видел, как после войны, коммуны, суда и высылки в нем что-то надломилось, а за границей стало еще хуже. Я его не осуждаю, пойми меня правильно. Он тяжело болел, долго не мог найти работу, его новые статьи не брали в научные журналы, а там, куда получалось устроиться, на него смотрели как на зачумленного, – ты думаешь, это когда-нибудь забудется, пройдет бесследно? Если честно, я даже удивляюсь, что после пережитого он изменился так мало. Стал упрямее и раздражительнее, но ведь это пустяки. Другой на его месте превратился бы в пьяницу, например, или в буйного скандалиста, или просто в сломленного человека, который больше не годен ни на что полезное…

Щеки Клеми порозовели. Максимилиан взял ее за руку.

– Только мы тоже не виноваты в том, что он едва разговаривает с нами и с утра до вечера как безумный бродит по городу. Легче ему от этого – пусть делает что хочет. Обижаться на него не будем. Но это его дела, мы с тобой здесь ни при чем. Давай-ка садиться за стол. Ты ведь предупредила Фреда, что ужин в девять? Не придет через десять минут – значит, не захотел составить нам компанию. Мы не станем навязываться.

В этот момент раздался звон дверного колокольчика. Бертран побежал открывать. Через несколько минут в столовую вошел Фредерик. Он выглядел мягче и приветливее, чем в последние дни – не так, как в Рождество, но все же и не так, как в памятный вечер в гостиной у камина.

– Добавлю к нашему столу кое-что от себя, – сказал он. – На улице ждет посыльный из лавки деликатесов Альбертины. Я уже за все рассчитался, нужно забрать то, что он принес – вино, паштет, мороженое, еще кое-какие мелочи. Поможешь, Макс?

– Конечно, – сказал Максимилиан. – Сейчас провожу его на кухню. Нет-нет, ты отдыхай, я один справлюсь.

Максимилиан ушел, а Фредерик обвел столовую глазами, задержался на празднично накрытом столе и на приборе, который для него как раз поставила Клеми.

– Ты не обидишься, если я посижу за столом час, не больше? Мне нужно сложить вещи. Мои каникулы заканчиваются, я уеду утренним поездом.

– Так внезапно? Кстати, мы с Бертраном завтра тоже уедем. Мне нужно в Нант на пару дней, повидать родителей. Я обещала провести с ними Сильвестр, но не хотела уезжать, пока ты в Ла-Рошели...

– Мама! – простонал Бертран. – Я думал, ты это не всерьез насчет Нанта. Послезавтра ведь не только дяде Фреду пора возвращаться в Коллеж. У нас начинаются занятия в лицее, и господин Понсак обещал контрольную в первый же день, чтобы убедиться, что мы не тратили впустую время на каникулах.

– Жюль Понсак и двадцать лет назад был одним из самых строгих учителей, – кивнул Фредерик. – Я слышал даже, что он немного смягчился с возрастом.

– Ты его так давно знаешь? – удивился мальчик.

– Гораздо дольше, лет сорок. Мы ровесники, вместе учились в школе и в лицее, и один год преподавали вместе, только он, разумеется, математику, а я – литературу и историю. А еще я тогда пытался ухаживать за одной девушкой с очень красивым именем, которая не ответила мне взаимностью и скоро стала мадам Понсак. – Он говорил серьезно, но глаза его смеялись, и Клеми, вопреки недавним словам Макса, показалось, что она видит прежнего Фредерика.

– Ты?! – не поверил Бертран. В этом удивлении одинаково читалось и недоверие к предположению, что дядя Фред когда-то ухаживал за девушками, и непонимание, как мадам Понсак, в то время Лили Кавалье, могла предпочесть ему кого-то другого. Бертран в эти дни нечасто видел своего дядю и пообщаться с ним успел совсем немного, но то ошеломляющее впечатление, которое Фредерик произвел на своего старшего племянника в мае, не было испорчено и теперь. С Бертраном Фредерик всегда говорил спокойно и начистоту, как со взрослым, без специальных ужимок и того фальшиво-приподнятого тона, на который взрослые часто переходят с детьми, и уже этого было достаточно, чтобы мальчик ответил ему искренней симпатией. 

– Все мы когда-то были молоды, – уклончиво ответил профессор Декарт. – Давайте о деле. Вы тоже собирались выехать утром? Хочешь, Клеми, я провожу тебя до Ла-Рош-сюр-Йон? Там пересяду на парижский поезд, который идет из Нанта. Если Бертран тебе нужен только для компании, я готов поразвлекать тебя вместо него пару часов, как сумею. Он прав, начинать учебу с прогулов – плохая идея. Как дядя этого молодого человека и как педагог я его поддерживаю.

Бертран, стоя за спиной матери, скорчил ему радостную гримасу и выразительно произнес одними губами: «Ура! Свобода!» Фредерик догадывался, конечно, что племянник скорее не любит общество бабушки и дедушки Андрие, чем боится пропустить контрольную по математике.