Несколько дней в декабре

X

Рано утром первого января 1881 года Максимилиан, как всегда, ушел на судоверфь. Через несколько минут прибежала няня, мадам Арну, и осталась с Мишелем. На вокзал мать и дядю провожал Бертран. Пока они предъявляли свои билеты до Нанта и Ла-Рош-сюр-Йон, Бертран внес в вагон чемодан Фредерика и саквояж Клеми и выбежал, потирая руки: «Ух и холодина! Смотри, дядя Фред, не потеряй голос перед лекциями!» Фредерик пожал ему руку, мать обняла. Кондуктор крикнул: «Занимайте места!» Клеми торопливо давала сыну хозяйственные наставления. Вагон резко дернулся, и Фредерик потянул ее за рукав: «Пора!»

В только что прицепленном вагоне было холодно и сыро, но проводник подбросил угля в топку печи и предложил пассажирам сесть поближе. Клеми и Фредерик сели рядом на двойное сидение, упирающееся в спинки передних кресел. Каждый плечом чувствовал тепло другого. Из-за холода это было просто приятно и почти не вызывало смущения.   

Мимо пробегали поля, фермы, церкви, деревеньки. В окна било яркое солнце, как будто возвещая, что декабрь, самый темный месяц года, закончился, еще месяц-полтора – и весна. Несколько минут за поездом летела стая ворон и пронзительно каркала. Клеми и Фредерик с любопытством, как будто видели все это в первый раз, смотрели по сторонам.

– Забавная штука, – проговорил он. – Сколько лет я жил вдали от родных мест и даже не вспоминал ту дубовую рощу, или вот эту романскую церковь в Сен-Ксандр, или вокзал в Вильду, на котором разносчики всегда продают рыбу в плетеных корзинах и резные безделушки из грушевого дерева. А стоило увидеть – и уже самому кажется странным и нелепым, что я так давно здесь не был.   

– Наверное, ты в детстве часто ездил этой дорогой? – спросила Клеми.

– Как раз нечасто. Мы ведь пришлые, не связаны кровными узами с Пуату-Шарантой, Вандеей, Аквитанией, у нас не было тетушек в Ла-Рош-сюр-Йон и кузенов в Пуатье. Родители только иногда брали меня в Бордо, если отца вызывали в церковный совет, а матери нужно было сделать серьезные покупки.

– Так странно слышать от тебя, что вы здесь – пришлые.

– Если придерживаться точно установленных фактов и не очень-то доверять легенде, в которую верил мой отец и, кажется, верит Макс, то это так и есть. Хотя мне, конечно, тоже хочется думать, что мои предки оросили эту землю своей кровью и благословили своими молитвами.

Он замолчал и прикрыл глаза. Клеми поглядывала на него, досадуя, что время идет, и станция, где он выйдет, чтобы пересесть на другой поезд, уже совсем близко. Наконец она решилась.

– Фред, – позвала она.

Он вздрогнул и повернулся к ней.

– Пожалуйста, скажи мне одну вещь. Только не удивляйся. Конечно, ты давно уже не думаешь о тех словах, а у меня в памяти они застряли как заноза. Когда в Париже мы прощались перед твоим отъездом, и жандарм с исполнителем ждали на лестнице, ты в последний момент что-то сказал мне по-немецки. Может быть, ты забыл, что я не знаю немецкого, а может, просто не захотел, чтобы я поняла. Ты помнишь, что тогда сказал?

– Конечно, помню. Я сказал, чтобы ты постаралась не плакать обо мне, потому что даже этот кошмар когда-нибудь закончится. И еще – что каждое воспоминание, связанное с тобой, для меня бесценно, и, в отличие от всего остального, этого у меня никто не отнимет. Потом я ехал на вокзал в полицейском фиакре и мысленно перебирал в деталях все, что случилось с того момента, когда ты вошла в мою квартиру, до нашего прощания. И только в поезде я понял, что те слова вырвались у меня на первом родном языке. Это было от волнения, Клеми, я вовсе не хотел тебя интриговать, заставлять годами думать об этом и мучиться.

– А почему ты мне потом не написал?

– Не посчитал нужным. Прости.

– И ты... по-прежнему так думаешь?

– Да.

Они снова замолчали.

– Отчего ты расторг свою помолвку? – дрожащим голосом спросила Клеми. Приближение к столице Вандеи, городу, где они должны были расстаться, придало ей смелости. – Я знаю, ты сейчас думаешь: «Какая смешная провинциальная гусыня!» Ничего, я как-нибудь переживу. Только не молчи. Мне надо знать, чтобы наконец освободиться. От слов, которые девять лет не давали мне вздохнуть свободно, от тех воспоминаний… и от тебя самого.

Она пыталась поймать его взгляд, но он упорно смотрел куда-то в сторону.

– Ох, Клеми... – сказал он наконец.

– Послушай, Фред. – Она дотронулась до его руки. – Сейчас ты, конечно, скажешь: «Дело не в тебе». Пожалуйста, не трудись, я сама знаю, что занимаю не так много места в твоей жизни. Но правду-то мне можно сказать? Или я со всеми бесценными воспоминаниями не гожусь в друзья, и ты и дальше, приезжая на родину, станешь избегать меня так же, как в нынешнее Рождество – демонстративно и грубо?

Теперь он смотрел на нее в упор. На его щеках – в безжалостном свете дня было видно, что кожа на них очень сухая и шелушится – вспыхнули красные пятна. Голос был надтреснутым, чужим.

– Порой я думал, да и теперь иногда еще думаю: как это было бы прекрасно, встретить жену-друга и пойти с ней по жизни вдвоем! Но я знаю, что опоздал. В мои годы в браке уже нет никакой тайны и никакого чуда. Перестарки вроде меня женятся по расчету, чтобы найти в одном лице сиделку, экономку, дешево обходящуюся любовницу и мать законных детей. Лучше, конечно, молодую и красивую, и обязательно с приданым. Я не знаю никого, кто в моем возрасте женился бы по любви, да и сам, наверное, на их месте был бы не лучше... Поэтому я останусь на своем месте. Наверное, из-за отсутствия опыта я смотрю на брак слишком романтически, зато живу в согласии со своей совестью. Если я люблю тебя, следовательно, супружество с любой другой женщиной будет браком по расчету, который мне противен.