Несколько дней в декабре

XII

Скорый парижский поезд в этот день почему-то отменили, пришлось брать билет на другой, медленный и неудобный, следующий до самого Пуатье со всеми остановками. За окнами быстро темнело, вагон, в отличие от вчерашнего, был полон и очень жарко натоплен – даже окна запотели. Фредерик вжался в угол, чтобы занимать как можно меньше места, прикрыл глаза, и соседям, наверное, казалось, что он дремлет. Он был рад, что попутчики не втягивают его в разговор. Слишком о многом надо было ему подумать, слишком многое разложить по полочкам.

«Беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе, Тебе единому я согрешил и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем…» – мысленно произносил он слова покаянного псалма. Но едва замолкал его внутренний голос, как тут же являлась Клеми – сумасшедшее сияние глаз, разметавшиеся по плечам волосы, тяжелые груди, невесомые прохладные пальцы. Клеми – его любовница и подруга, утешительница и муза. Он забывал свои благочестивые намерения, принимался думать о дне, который только что закончился, и его бросало в жар от этих воспоминаний. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею… нет мне в том никакой пользы» – вслед за этими картинами кощунственно звучал в нем тот же голос, который только что призывал к покаянию и молил о прощении. А в свои слова у него облекалась одна-единственная мысль: как же он будет теперь жить без Клеми?..

Фредерик не сдавался. Он прижимал к пылающему лбу и щекам свои холодные руки, и когда температура выравнивалась, к нему возвращалась способность думать. Но надолго ли, и не было ли то, о чем он думал, еще более опасным заблуждением? «И лишь влюбленный мыслит здраво», – память издевательски подсовывала ему рефрен из «Баллады истин наизнанку». Он отчитывал себя от лица воображаемого духовника и придумывал себе епитимью за епитимьей, но каждую отвергал – они все казались ему какими-то нелепыми и недостаточно суровыми. Любое искупление не имело смысла без самого главного обещания – никогда больше не встречаться с Клеми.

Все, что можно было сказать по поводу связи с этой женщиной, он себе сказал. Все моральные оценки своему поведению он дал. Попытался заглянуть в будущее и прокрутил в голове несколько вероятных концовок их романа – ни одна не показалась ему счастливой. Вердикт был очевиден. Приговор тоже. Оставалось только дать последнее обещание. Фредерик не сомневался, что если принесет эту клятву, то выполнит ее.

И тогда он отчетливо представил, что будет, когда Клеми его позовет – а она его рано или поздно позовет. Написать ей письмо он не сможет, придется приехать. И, стоя перед ней, живой и теплой, глядя в ее счастливые глаза, он скажет ей со всей мягкостью, на какую способен, что не хочет быть прелюбодеем и обманщиком, и все отношения между ними должны прекратиться. Он увидит, как от его слов замкнется ее лицо, как бессильно опустятся руки. Своими словами он погасит свет, который светил ему каждый день в Ла-Рошели и продолжает светить даже теперь, когда физическое расстояние между ними все увеличивается, ведь она уже в Нанте, а он вот-вот приедет в Париж... Клеми будет раздавлена чувством вины, которую он сложит с себя и перевалит на нее – как будто своей собственной вины ей еще мало. И сделает он это с кислой улыбкой сожаления, с лицемерным видом праведника.

Сцена, которую он вообразил в деталях, была настолько чудовищна, что он передернулся всем телом, и его соседи уставились на него с опаской: уж не страдает ли припадками этот странный молчаливый, то краснеющий, то бледнеющий господин? Фредерик подумал, что великий Мольер от досады, верно, переворачивается в могиле – жил бы он в наше время, списанный с профессора Декарта новый Тартюф получился бы еще омерзительнее.

Нет. Пусть он тысячу раз прав в своем раскаянии, но Клеми его любит. Она ему доверилась. Он пообещал, что теперь между ними все будет так, как хочет она. Порвать с ней, чтобы спасти свою бессмертную душу – это только звучит красиво, а на самом деле будет вот что. Он трусливо устранится. Максимилиан никогда ничего не узнает. А Клеми и дальше придется одной терпеть муки позора, вины и любви, которая второй раз ее поманила и сразу же оборвалась. Терпеть только лишь за то, что в свое время юная девушка не поняла, кто из двух братьев ей предназначен судьбой, не догадалась, что им был вовсе не тот, кто первым с ней познакомился и сделал предложение!

За окнами вспыхнули огни Монпарнаса, поезд замедлил ход, и Фредерик понял, какое он понесет наказание. Эта любовь будет ему вечным напоминанием о том, что он такой же грешник, как все остальные. Он с молодых лет знавал за собой некоторую склонность к фарисейству, а пережитые несправедливости и нынешнее торжество над вчерашними недругами еще больше укрепило его в уверенности, что «только праведные правы». Теперь с этим покончено. Призывая к порядку драчуна и сквернослова Тесье, противодействуя интригам Вильпаризи, осуждая ла-рошельских реформатов, легко поверивших самой чудовищной клевете о своем земляке и единоверце, он будет знать, что и сам не лучше их. Имея на совести смертный грех, никогда ему больше не опереться на сознание своей внутренней чистоты и праведности. Вынося свои суждения, он больше не будет судить других по себе, перестанет вольно или невольно считать свое мнение универсальной меркой.

Но это еще не все. Главное – он постарается, чтобы Клеми никогда не узнала о том, что она любит сумасшедшего. Что бы дальше ни случилось, куда бы ни завел его растревоженный ум и как бы ни обострился душевный разлад – это останется при нем и не коснется Клеми. От него она неизменно будет видеть только любовь и верность. И нечего строить из себя милосердного самаритянина! Он придет на ее зов, потому что любит ее и потому что она ему нужна.