Неслужебный роман

Font size: - +

Глава 11.

Эти сутки я сходила с ума.

Дом, в котором я оказалась, был пустой, хоть и обжитой. Складывалось впечатление, что хозяева приезжают часто, но не живут в нем постоянно. На полке рядом с беленой печью я нашла жестяные банки с гречкой и пшеном, холщевый мешочек с высушенной домашней лапшой, несколько банок с тушенкой и рыбными консервами. В отдельном мешке лежали соленые сухари. Кадушка у двери была доверху наполнена свежей водой.

Голодом меня уморить не планировали. И мучить жаждой тоже не собирались.

Тогда зачем я здесь? Я покосилась на вязанку дров у печи.

Первое, что пришло мне в голову — дурацкий розыгрыш Столбова. Нечто подобное он уже изображал на втором курсе института: ряженые, похищение, правда, в тот раз без усыпляющей веществ, а потом — раз, и он на белой «четверке». Я его уже тогда чуть не прибила и вроде однозначно дала понять, что мне такие шутки не нравятся.

— Идиот! — Это было единственное оправдание повторного похищения.

С другой стороны, его, кажется, тоже звезданули. Или нет?

Во всяком случае, я решила подождать утра — всё равно сколько ни вглядывалась в темноту за махоньким оконцем, ни одного проблеска света от человеческого жилья не нашла. Так что смысла выламывать дверь и бежать ночью по лесу я не видела.

Я побродила по дому. Откусила кусок хлеба, вкусного, свежего. Захотелось пить — попила. Свет в доме не горел, свечу я не зажгла. Ночь за окном была лунная и звездная, видно было и без этого.

В углу, в изголовье кровати, на резной подставке с вышитым красным крестиком полотенцем, стояла икона. Лампадка, понятное дело, давно погасла.

Я забралась туда, осторожно взяла в руки икону, поднесла к окну: на меня, тихо искрясь в лунном свете, строго смотрела Богоматерь.

— Вот те раз. Похитители, а верующие, — пробубнила я.

Икона еще больше убедила меня, что это дело рук идиота-Столбова.

Я не искусствовед, конечно, но мне показалось, что она пусть и не древняя, но старая: толстая, высушенная до звонкой легкости, доска покрыта с обоих сторон белоснежной грунтовкой, лик изящный, потемневший, позолоченный нимб. Такую вещь на чужого человека не оставят. Еще одно очко «в пользу» Столбова.

— Ну, гад, появись только.

Побродив еще немного по дому, я окончательно успокоилась, и прилегла.

Сон не шел.

В доме беспрестанно что-то поскрипывало. За окном шумели деревья, то и дело резко вскрикивала сова. Пару раз мне показалось, что под окном кто-то ходит: слышались неторопливые шаги по прошлогодней листве, любопытное фырчание, а за ним – тихий угрожающий рык. Я подскочила, и, стараясь остаться незамеченной, на цыпочках подошла к окошку. Но глаза упирались словно в стену в темный и неприступный лес.

Над горизонтом уже стала заниматься заря, когда я, наконец, заснула. Будто с головой в омут окунулась.

Подскочила от тихого, незнакомого шороха за окном: по залитому ярким утренним светом двору, мимо дома, торжественно покачивая ветвистыми рогами, прошел лось. Принюхался, ткнулся носом в оставленное сено, шумно выдохнул.

Я замерла. Это куда ж меня этот идиот Столбов завез, что здесь лоси непуганные ходят?

— Вот зараза, — это я не о лосе, конечно, подумала, о Пашке. Представлялось, как я его придушу собственными руками. И мне за это ничего не будет – сошлюсь на состояние аффекта.

Есть хотелось ужасно. Оставленный вечером ломоть хлеба я давно умяла, а как приготовить ту же кашу — не имела понятия, ибо печь не топила отродясь. Пошуршав на полке с продуктами, достала тушенку и сухари. Консервного ножа, естественно, нет.

— Ну, Столбов, ну, экстремал, — бормотала я, выискивая по углам, — хоть бы тебе жена досталась кривоногая и криворукая... Чтоб тебе всю жизнь самому консервные банки зубами открывать.

Я не знала, какие еще ругательства и проклятия можно обрушить на голову этого ненормального, чтобы получилось адекватно и пропорционально тому, что он натворил.

К собственной радости в здоровой жестяной банке под печкой нашла кухонный нож размером с небольшой самурайский меч. Повертела в руках, примеряясь. Вертикально приладила острие к крышке, с силой ударила по рукояти. К моему счастью, жесть подалась, лезвие вошло на несколько сантиметров внутрь банки. Чуть наклонив нож, попробовала аккуратно увеличить разрез, чтобы туда хоть ложка могла поместиться.

— Черт тебя дери, Столбов! Женишок хренов, — захлебываясь слюной, порезав в нескольких местах пальцы, я уже не могла играть роль приличной дамы. Ничего, кроме нецензурной брани в адрес этого дурака, у меня не осталось.

Еще полчаса возни вокруг тушенки, и передо мной на столе стояла измятая, истерзанная банка, руку саднило от тонких рваных порезов, а желудок счастливо урчал, принимая в себя соленые сухари и холодное консервированное мясо.

Но больше всего меня угнетало безделье.

Запертая в четырех стенах, в чужом доме, без связи (сумочки с телефоном не было) я долго пялилась в окно, но картина там не менялась. За исключением зашедшего лося больше никто на поляну не выходил. Лес мерно шумел листвой, щебетали птицы, в окно билась летающая мелюзга: комары размером с пятирублевую монету, оводы, жирные откормленные мухи. То и дело мелькали перламутровые крылышки стрекоз.



Евгения Кретова

Edited: 12.03.2018

Add to Library


Complain




Books language: