Несовершенные

4

Я — древность, кусок мамонта в янтаре. Мне сегодня — сорок два, и я улыбчив и пьян, и он вспомнил об этом только вот теперь, вечером: не зашел домой, а ввалился, нога у него сильно болит после драки последней, позавчерашней. Хлоп дверью, одновременный стук стакана о стол, Костик икнул, щелканье замка, выдох Костика — вновь это монотонное стучание, кровь в голове, уже мой выдох, приветпапа, о-о-о, тянет Костик, вот и Сашок, разухабистый стук сердца, толчок застоявшейся крови в голову, кроссовок падает в коридоре, здрасте, ну да, я, падает второй кроссовок, молчу (и это тоже бьет), хлопанье этого болезненного «сейчас» напоминает о том, древнем хлопанье, здрасте, чеканит Сашок, здрасте, дядя Костя, и сквозь тихий его голос, уставший от ударов на улицах я чувствую уверенность, силу, чеканку, бит ударов по наковальне, пульс в желудке и горле от этанола, шум дыхания, бит-бит-бит, что льется по комнатам старой двушки, иди сюда да отца поздравь, и он идет, и шаг есть новый ритм, и сердце, и выдохи, и прости (выдох), стук сердца, папа, совсем вылетело из, удар пустого стакана по столу, головы. И он не сидит с нами — чуть не сразу уходит, ссылается на домашку, которую никогда не делает, он уходит, он бросает меня, он весь в свою маму, он ее копия, и дело разве в Костике? Нет-нет-нет, разве может в нем быть все дело, нет, это все так, глупости, это моя в шутку протянутая рука к его лицу и слово для Костика, посмотри, мол, какие шрамы, в этом слове, в этом звуке, в моем резком выпаде, каком-то резком скрежете пальца о разбитое лицо (и он содрогается, как будто я не Гайсанов, а жалкий незнакомец), его надорванная ухмылка, костиково «чё ты, Сашок, чего стало», и грубые ответы, и я запоздало хочу потрогать хотя бы его голову, как когда-то, чтобы вспомнить его волосы, вернуть хоть что-то из прошлого, а он ставит точку. И встает. И стакан вновь ставится на стол — пауза, биение сердца, выдох. Дверь в комнату хлопает. В ушах — эхо.

-Чего это с ним? Побитый он, в себе весь.

-А, - отмахиваюсь. - возраст такой, себя вспомни. - тяжело глотать, но я это делаю.

-Было дело, - улыбается Костик. - помнишь, как за Свиридова пошли? Молодые мы были, боялись как, зато как тогда их! Мой коронный? Кросс! Костя-Кросс, кто это, кто это? Это я — Костя-Кросс, и любой человек падает, бам... - он пьяно машет руками, и я киваю.

-Было, было, всем тогда задали.

На самом деле — нет, и он то ли забыл спьяну, то ли нарочито врет и повышает голос, чтобы Сашок заинтересовался, вышел, но у него нет или желания, или сил. И я терплю это. И думаю. И Костя кивает, и я, подчиняясь древнему обычаю, киваю тоже, глотая горькую, и думаю, и покачиваю слегка головой, чтобы было проще, чтобы все это, целиком, всё это объять внутри себя...

И мне исполнилось сорок два — и я, кажется, застрял. В прошлом ли, в настоящем ли, в не свершенном будущем, несовершенном будущем, в этой самой квартире, в тесных стенах похожих друг на друга офисов — какая разница? В стакане застрял. Внутри двери. Почти семнадцать лет назад дверь — ха-ха, дверь, ну а я коленопреклонился пред единым Богом своим, коему имя — Н., и даже мое имя на туже букву — Н, и несовершенство — Н, и ее имя — тоже Н, и в имени Константин — тоже есть эта буква, и в имени Александр, и в нашей с ним фамилии, потому что даже если он возьмет материнскую, если он узнает материнскую, то будет Донецким вместо Гайсанова, и да, и Н эта останется, и будет над ним, несовершенно, неотступно, нахально, неожиданно и насовсем, кажется, Боже, Кость, налей (Н), и ведь не зря ему шестНадцать, и не зря он учеНик, и спортсмеН, и еще, боги, выпьем, за юбилей, целых сорок два и мы тоже дрались когда-то, Костик, расскажи-ка мне про дочь, как она уже начала разбивать тебе сердце, как она уезжает в их громких машинах и приходит домой позже, пожалуйста, расскажи, я больше не могу про себя и про остальное, то есть про него, потому что все — про него, что бы я не, в каких словах и о чем бы ни говорил. Наливай, выпьем, помянем других, а не нас, какими мы были, друг, милый мой друг, наливай, будем стучать стаканами, перекрывать хлопанье дверей, стук сердец, мой дорогой товарищ, наливай, пожалуйста, до самых краев.

***

Ну, жесть.

Урок скучный — не люблю физику, хотя еженедельно прикладываю силу, бросая кулаки и рассекаю воздух, и этот закон упругости, и приложенной массы на ускорение, и даже иногда свободного падения. Трения, ньютоны, килоджоули. Но — скучно. Славик, сидящий справа, мечтательно смотрит на практикантку из педвуза, а она, когда ловит его взгляд, смущается. Потому что хочет этот взгляд ловить. Метр восемьдесят три и семьдесят килограмм этого взгляда уставились на нее, и эта бритая голова его в почти семнадцать лет, видимо, о чем-то заставляют ее задуматься. Мы уже обсудили. Да и как обсудили — он чего-то бросил, а сам ее глазами жрет. А я ухмыляюсь сижу.

Ее зовут Анастасия, ну а отчество прослушал, а вот стоило ей посмотреть на третью парту, как я, привалившийся на парту, почуял некую дрожь опять же справа. «Бляха», выдохнул он, и такое выражение чувств на этом уроке меня заинтересовало, от физики он не балдел никогда, так что посмотрел я в проем и, увидев, просто пожал плечами — мне такие не нравятся. Хотя что и говорить, мне вообще мало кто нравится, но некоторые, конечно, очень даже ничего. А у Анастасии этой просто что-то во взгляде было, как он мне потом сказал. Да и я со стороны видел — он глядел на нее тем взглядом, когда хотят женщину, а она — тем взглядом, который подобные взгляды со стороны семнадцатилетних взглядов допускают. Так что они пожирали друг друга глазами и, кажется, уже заранее обо всем договорились, хотя гадать мне и гадать, чего у них там. Хотя я гадать не гадаю — я обычно всегда все знаю, все вижу. Но не хочется знать. Хочется забыть вчерашний приступ, это наваждение, омерзение. Я хотел вчера избить его просто так — за то, что он тот, кем является.