Несовершенные

8

Я вновь несчастен после счастливого дня — так же, как и все остальные.

Меня поражает разница, которая...да что и говорить, везде. Нет знаков равенства. Такое ощущение, что однажды эти знаки просто отменили, остались только значки школьные, вроде меньше или больше, эти треугольники; нельзя теперь сказать, будто бы что-то равноценно чему-то еще, все стало как-то несравнимо. Возможно, оно было таким всегда, а это просто я был моложе и верил в лучшее? Не знаю. Но сравнивать теперь невозможно. Либо больше, либо меньше. Хотя много теперь типичного, даже архетипичного, что в нашей жизни, и даже я, и даже эта ситуация, банальная, обычная, человеческая...

Мы не равны, размышляю я, события не равны, эмоции не равны, стремления не равны — все может быть равным, а иногда должно им быть, но почему-то натыкается на что-то, и всё. Пьянство есть и грех, и выход из тупика. Конечно, в тупик больший, но выход же, выход! Иногда пьяные разрушают жизни, а иногда посредством этого короткого вечера сражаются с навалившимся. Но это слишком просто — дело не в пьянстве, не в чем-то таком маленьком и незначительном, а в общем, масштабном, что изменилось теперь. Что тридцать лет уже не является равнозначным, что утратило маленький школьный арифметический знак. Что неравноценность выходит из других наших особенностей — как мы забывали заповеди, как мы увлекались, спорили с природой, изобретали все новое, писали бездуховные книги, переходили на новые стандарты образования и не замечали, что нашим детям это совсем не интересно, как мы своим равнодушием порождали настоящих монстров и позволяли их оправдывать, как волна жестокости рождалась в подъездах, а после с напором выплескивалась на улицы; мне сорок два, и неравнозначно то, что из моих одноклассников живы трое, и всех как будто все устраивает. В чем же тут дело, я все думаю? В наших маленьких обидах? В том, что мир почему-то перестал оправдывать наши ожидания и мы ответили ему со всей жестокостью и холодностью, которой только могли, в этом? И потому, потому ли все утратило некое равенство, некую...завершенность и даже осмысленность?! Мы ли — виновники, или это произошло как-то само?

Я объяснюсь перед собой, боги, объяснюсь! Я неспроста это начал, однажды услышав: «У нас будет мальчик. Мальчик, Коля. Мальчик». Неспроста у меня слеза была слева и я уже повторял: «Сашка, Сашка, Александр Николаевич...как звучит, как...хорошо!». Я неспроста улыбнулся ей и избежал картинности, типичности, ну, как в фильмах бывает, когда кидаются и осыпают поцелуями, нет, знал, что она видит мой взгляд и слышит стук моего сердца и знает, как это важно и нужно, и вот именно тогда...Тогда еще в мире оставалось чуть-чуть равенства, хотя оно и доживало свои последние дни. Тогда я приравнивал ее к святым, себя — к счастливцам, знал разницу между хорошо и плохо, тогда было что сравнивать и с чем. Тогда можно было сравнить двух совсем разных людей — по половому признаку, по росту и весу, по любой природной глупости. Как бы сказать...Тогда, прежде, до какого-то перелома, это сравнение было чем-то непритязательным, близким. Можно было сравнивать успехи и неудачи, тогда было время и возможность. Маленькие мальчики и девочки были ужасно похожи и ужасно отличались, но были детьми на детских площадках, в этих типичных дворах, с этими типично зовущими мамами...Ну а после на этой площадке появился я, сломанный, со своим сыном, который почему-то не мог найти с ними общий язык. И тогда я понял, что Сашка уже нельзя сравнить с этими мальчиками и девочками. Ничего уже нельзя сравнить — это обух, обух по голове. Что я скатываюсь, скорость падения все растет. Что некоторым надеждам не суждено сбыться. Но, несмотря на это, я надеюсь. Несмотря на это, почему-то продолжаю, и, говоря о равноценности, всегда ставлю значок «больше» в сторону Сашка, нет, моего сына, потому что среди всех прочих он...

-Николай. - властный голос Елены Борисовны. - Вам передали отчеты?

Смущенно гляжу на нее. У нее усталое лицо, мешки под глазами замазаны плохо. Если издалека — то она все та же, вблизи дело совсем иное. Такое ощущение, что плохо спит — хотя это вполне возможно: я сплю плохо, Инга, Костик, многие из моих женщин-ровесниц. Такое ощущение, что это у нас возрастное — просыпаешься от всякого шороха, а потом слоняешься, долго сомкнуть глаз не можешь. Слышишь возню за стенкой. На кухне смотришь в окно и думаешь, когда же снег или жизнь — ну, кому что. А Борисовна, конечно, умеет. Нет, она не начальница — кажется начальницей. Хотя стержень, конечно, крепкий...

-Да, вот, за четвертое и седьмое, - говорю. - Вот тут.

Выдвигаю ящики, кто-то заботливо разложил бумаги в алфавитном порядке. Меня, разумеется, не спросили.

-Это... - быстро пробегаю глазами. - Вот, характеристика Пановой. Это — два резюме, распечатал, посмотрите. Звонил Риговский. Матерился, ну я попросил факс, ему же дорого по телефону, наверное.

Елена Борисовна холодно кивнула, глаза блеснули из-под очков.

-Все?

-Ну, есть еще кое-что... - замялся я. - Инициатива.

-Инициатива — хорошо. - констатирует начальница.

-Да уж, - поддакиваю. - хорошо.

У нее усталое лицо, как и у каждого человека примерно нашего с ней возраста больная спина и вредные привычки — но она держится, не показывает. Даже когда неудовлетворенно поджимает губы. Наверное, ей нельзя дать больше тридцати восьми — а там кто разберет? Когда пытаешься встать, чтобы дать ей бумаги, она рукой опускает тебя на место — сиди, мол, работай. Нужно ли говорить о ней что-то еще? Нужно ли еще говорить что-нибудь о ком-нибудь? Нет, все и так сказано, даже если скупо, в два слова — время нынче такое. Каждый слишком одинаков, подстраивается под определенную категорию и, разумеется, похож на любого другого наличием внутренней травмы, разрыва. Все мы, люди. Но парадокс в том, что мы не равнозначны, не равноценны, даже когда похожи; наверное, дело во мне, в моем нежелании ставить равенство, ведь если поставить его единожды, то все кончится. Быть схожим — не значит быть таким же, это я усвоил хорошо...Многим хлопают дверями. Многих гонят взашей. Кто-то справляется, кто-то нет. И виноват ли тут хоть кто-то? И все, и никто... Потому что теперь я - вор, пьяница, лицемер, блядун, посмешище и лизоблюд, отстранен от холодных звонков. Повышен, на месте Аркадия сижу. Звонил тем дерзким молокососам — кофеварку новую Лена попросила заказать. Обещали привести завтра. А старая стоит у меня на кухне до сих пор. Думал вернуть, после такого-то подарка судьбы...передумал, Инга притащила кофейные зерна. Времена бывают всякие.