Невеста Перуна

Размер шрифта: - +

2. Падение

Лучи яркого послеполуденного солнца нежно ласкали воды величавого Днепра, а тот, игриво дробя солнечный свет, рассыпал его милиадами развесёлых зайчиков. Речная зеркальная гладь хранила отражение большого, красивого града, обычно суетливо-неспокойного, но нынче отчего-то сонно-ленивого. Покой, нега, жара… Лето уж перевалило за половину, давно отшумел-отгуляли купальские праздники, недавно отхороводился и Перунов день. Скоро, скоро летняя духота сменится блаженной осенней прохладой, а после запоют свои песни вьюги – вечные спутницы хозяйки зимы, но пока… Нега, жара, покой…

Город, раскинувшийся на берегу Днепра, принадлежал полянам, издревле живущим на этих землях. Как ильменьские словене вели свой род от самого князя Словена, коий дедом звал самого Перуна, так и поляне своим предком почитали Кия – божественного кузнеца и перунова побратима. Даже град, хранящий княжий стол, назвали в его честь Киевом. Жили оба племени дружно, обид друг другу не чинили, косо не глядели. Да, в самом деле, с чего им лаяться, когда общего порубежья нет, интересы у каждого свои, даже враги разные: словене всё больше с варягами бились, поляне – со степняками да хазарами. Разве что на языке одном говорили да богов одних и тех же чтили. Злые языки баяли, правда, будто поляне словен слегка недолюбливали. Мол, горды, спесивы, старшими себя величают. Но это, как есть, неправда одна. Разве могут братья всерьёз браниться из-за такой малости, как старшинство?

Покойно нынче в Киеве. Лишь тем летом могучий князь Дир ходил в поход на хитрых греков, крепко побил их да богатый откуп взял. Так что греки нынче свои раны зализывали, недосуг им было степняков на порубежье русское натравливать. Да и хазары, устрашённые мощью полянского оружия, притихли. Лишь старики ворчали в густые бороды: после победы стали появляться в Киеве молельни чужой, греческой веры, рекомой христианством. Вот и скажи, победа ли то была или новое наступление бесчестных греков?

Жара, покой, нега окутала ныне Киев. Но вдруг на горизонте возникли летящие, точно птицы, ладьи. Воды Днепра несли их бережно, величаво. Красота, да и только! Всё ближе подходили летящие под парусами красавцы. Вот уж слышна разливающаяся над рекой песня. Ветер туго выгибал бело-красные паруса. Лишь головная ладья шла под синим парусом с белым соколом - знаком новгородского князя Рюрика. Не иначе как посольство пожаловало.

Обманчиво-ленивый город как-то враз ожил, зашевелился. На пристани появились гридни, отроки, повыглядывали любопытные бабы да девки, высыпали вездесущие ребятишки. Вот, наконец, караван из трёх лодий пристал к берегу, а на встречу ему из ворот идёт князь. Впрочем, нет, не князь Дир, а его брат Аскольд. Братья давно, ещё в самом начале правления поделили бремя княжеской власти. Дир часто уходил в походы, поддерживал отношения с другими землями, княжествами да князьями, выезжал на охоту, принимал посольства, временами вершил суд в своих владениях.  Аскольд успешно разбирался с внутренними делами, принимал купцов и решал, кто достоин высочайшего внимания старшего из князей.

Вот с ладьи перекинули сходни, Аскольд с малой дружиной уверенной поступью шагает к берегу. Вадим, родич князя Рюрика и глава посольства, уж поджидал его на палубе.

- Гляди-ка, как быстро пришёл, - насмешливо хмыкнул голос откуда-то из толпы посольских. – Дары, небось, посмотреть.

Слава о сребролюбии молодшего из князей[1] ушла далеко за пределы полянских земель.

- Ага, - радостно ответил кто-то помоложе. – Купцов бы подольше мурыжил.

- Да тише вы, охальники, - рыкнул потихоньку чей-то бас.

За спинами лучших посольских мужей на молодёжь зашикали старики. Миг – все разговоры стихли. Сапог князя Аскольда ступил на сходни. Следом за ним поднялись полянские бояре, лучшие мужи Киева. Вот уж князь Аскольд и боярин Вадим стоят друг против друга.

- Здрав будь, князь, - в пояс поклонился Вадим хозяину.

- И тебе здравия, - важно кивнул Аскольд. - С чем пожаловал, гость новгородский?

- Весть у меня от князя Рюрика. А пока прими дары, князь Аскольд.

Двое сноровистых отроков тут же положили к ногам князя драгоценные шкуры соболиные да песцовые, ещё двое вынесли посуду драгоценную – золотую да серебряную. Ещё один – блюдо с каменьями самоцветными. Последний преподнёс Аскольду меч булатный да нож самозатачивающийся – диковинку, кою лишь в Новгороде и ковали. Оружие и меха удостоились лишь беглого взгляда киевского князя, а вот при взгляде на самоцветы и драгоценности глаза на его бесстрастном лице вспыхнули, точно у влюблённого юноши, узревшего лик любимой. Сразу видно, что более по сердцу сребролюбивому Аскольду.

Оглядев дары, младший князь вонзил взгляд в лицо Вадиму – чисто хозяин самой преисподней возник. Не глаза - бездонные дыры, полные мрачно-чёрного, льдисто-холодного пламени полыхали на лице Аскольда. Холодок пробежал по коже боярина – точно средь жаркого лета потянуло зимней стужей. На мгновение Вадиму Храброму почудилось – кромешная тьма обступила со всех сторон, под ногами разверзлась бездонная ямина, куда с немым воплем полетела его душа. Миг – и прошло наваждение, как не было. И как только на ногах сумел устоять? Как в самом деле криком не изошёлся? Глядь – глаза-то аскольдовы обычные, никакой бесовщины не видать, лишь самодовольная ухмылка кривит уста.

- Добро пожаловать, гости новгородские, на землю Киевскую.



Наталья Ладица

Отредактировано: 10.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: