(не)военная тайна, или Выжить в тайге и не забеременеть

Глава 21. Телеграмма

— Товарищ, лейтенант, разрешите? — прокричал Праздников, появившийся на пороге. 

— Да, Саша, чего кричишь-то так? — произнесла обессиленно, приложив пальцы к вискам. Голова болела с самого утра. 

А все почему? 

Потому что по ночам надо спать, а не думать о том, где же шарится твой мужчина, твой будущий муж, и почему он не звонит. Сегодня шел третий день, как Калинин уехал в отпуск. Я пыталась убедить себя, что если Роман до сих пор не позвонил, значит, на то была веская причина. 

Но тогда становилось еще страшнее: а вдруг с ним что-то случилось? Он же в ночь должен был ехать по трассе больше чем пятьсот километров. В дороге случается всякое. На таких мыслях я пыталась заткнуть собственные идиотские домыслы куда подальше и успокоиться. Если бы что-то произошло, то мы бы на заставе узнали. Нам бы пришла хотя бы как минимум телеграмма. В очередной раз отогнав тревожные мысли, я с силой зажмурила глаза и, открыв их, перевела взгляд на Александра, по-прежнему стоящего в дверях.

— Там это, — замялся прапорщик, — вам телеграмма пришла.

Что? 

Нет, нет — это все причуды моего воображения.

— П-про… — начала говорить, и голос пропал, мне показалось, что я закашлялась собственным дыханием. Разве такое возможно? — Что?

— На вас пришла телеграмма.

Не показалось? Что, что он?.. 

Стоп, Настя, дыши! 

Телеграмма пришла на тебя, значит, ты опять все надумала. И как только я осознала, о чем говорил Праздников, меня прошибло холодным потом. А сердце, как у трусливого зайчонка, убежало в пятки. 

Нет, только не это. Я закрыла глаза и часто-часто задышала. Схватила подлокотник стула и с силой его сжала. Мне нужна опора, хотя бы стул. Лишь бы не упасть, не провалиться в бездонную пропасть отчаяния. 

Нет. Нет. Нет.

В моей голове взрывались петарды протеста, сердце стучало как сумасшедшее, а я сама, еле разлепив губы, с ледяным спокойствием произнесла:

— Перевод?

 Иначе просто сорвусь, упаду в этот омут, черную дыру, которая уже оплела мои руки и ноги и тянула к себе. Оставался лишь подлокотник стула — как последняя надежда, как глоток чистого воздуха в помещении, отравленном ядовитым газом. Всего лишь пластмасса, которую я отчаянно сжимала, надеясь на спасение. 

— Да, причем, ну… 

— Что? — рыкнула на мужчину, сама того не заметив. 

Я была не в состоянии что-то читать. Я вообще была не в состоянии уже третий день и теперь разваливалась на мелкие кусочки. Как та лошадка, в которую играют американские дети на праздниках. Её бьют, бьют палками, пока с нее не посыпятся подарки и конфетти на голову детишкам. Так и со мной: меня били, били собственные родители, и, кажется, именно сейчас с меня должно посыпаться то самое разноцветное конфетти.

— Приказано явиться к новому месту службы в течение недели. Это как-то странно, но…

Что говорил Праздников дальше, я уже не слушала, все его слова потонули в диком истерическом смехе. Моем смехе.

Отец знал. Он все знал.

Слегка пошатнувшись, я поднялась и, не видя того, что происходит кругом, направилась на звук голоса Александра. Тот по-прежнему что-то говорил, а я задыхалась. Расстегнула верхние пуговицы рубашки и схватилась за горло. 

Обстоятельства душили меня сильнее, чем удавка. Почувствовав плечом мужчину, я его оттолкнула и вышла в коридор. По-прежнему ничего не видя, я схватилась за стену, измазанную побелкой, чтобы не упасть, чтобы найти выход из этого проклятого ада. 

Шаг.

Еще шаг.

Еще три.

Еще десять.

Вот она, дверь. 

Вырвалась наружу, спустилась с козырька и упала. 

В снег, холода которого сейчас совсем не ощущала. 

Мне нечем было дышать, мне нечем было жить. 

Неделя закончится двадцать пятого числа. Двадцать пятого числа мне нужно будет быть в Москве. Тогда как Роман прибудет в отряд двадцать пятого. Я опять засмеялась и, тут же набрав в ладони пригоршню снега, засунула ту себе в рот. Чтобы заткнуться. Я не хотела ничего слышать, даже издаваемых собой звуков. Я хотела зарыться в этот снег, чтобы он заморозил мою боль и мои воспоминания. 

Какой тонкий просчет, папочка. Какое форменное издевательство. Проучил нерадивую дочку, ничего не скажешь. Выдрессировать меня решили.  Показать, что я не имею никакого права жить по собственному желанию. Только по их указке, только по их правилам.

— А-а-а. — Снег во рту растаял, и теперь послышался вой, я больше не смеялась, я плакала.

Набрала еще одну пригоршню снега и уткнулась в нее лицом. 

— Анастасия Анатольевна. — Кто-то тронул меня за руку.

 Не хочу. 

Повела плечом, скидывая прикосновение чужих рук, и только тогда ощутила, как дрожу. Протерла глаза от слез и с ужасом уставилась на покрасневшие руки. Сразу же застучали зубы, как будто до них только дошло, что больная на голову хозяйка замерзла и пора бы напомнить ей о переохлаждении организма еще и так.