Неживая, Немертвый

Размер шрифта: - +

Глава 9. Лучшее доказательство

Тишина была настолько плотной, что даже звук шагов в ней умирал,  не успев возникнуть.  Беспокойная, давящая на уши, она рождалась не из отсутствия всякого шума, а из бесчисленного переплетения звуков настолько мимолетных, что даже обостренный слух вампира не способен был различить их в полной мере.
Где-то там, в реальном мире, в котором осталось лежать на обтянутых шелком подушках гроба его тело, уже рассвело, однако для графа наступление дня означало лишь погружение в еще более глубокую, непроницаемую тьму. За несколько веков фон Кролок так и не сумел привыкнуть  ни к царящему в «вампирском сне»  безмолвию, ни к абсолютному мраку, в котором не за что было зацепиться блуждающему взгляду.
Это  даже нельзя было назвать «чернотой» — цвет здесь попросту отсутствовал, и если бы граф закрыл глаза, в темноте под его сомкнутыми веками было бы больше красок, чем в этом зияющем «ничто». Однако Кролок никогда не позволял себе зажмуриться, по возможности бесстрастно глядя в пустоту, путь через которую он прокладывал год за годом.
Он знал — у этого пути нет конца, равно как нет и смысла. Он никогда не смог бы достичь пределов окружившего его мрака, даже если бы эти пределы вообще существовали. Знал, и все равно шел, потому что остановиться — означало бы сдаться, позволить темноте наполнить себя окончательно, превратив все то, что еще осталось в нем от человека, в собственное подобие.
Отступать граф фон Кролок не привык. Ни на полях сражений, где, равнодушно уткнувшись лицами в жесткую и пыльную, пропитанную кровью землю, остались многие из тех, кого он когда-то знал.  Ни при дворе эрцгерцога Карла, где под прикрытием роскоши  велись поединки умов и коварства, зачастую куда более жестокие, чем самая кровопролитная бойня.
Когда-то он думал, что только смерть сумеет положить конец его борьбе за то, чтобы его наследники могли по праву гордиться родовым именем Кролоков, однако, как показало время, смерть всего лишь изменила  цели его «боя». На этот раз граф сражался не за репутацию, не за влияние, не за будущее и даже не за жизнь, угасшую  в его теле двести восемьдесят лет назад, а за жалкие крупицы прежнего себя, которые время, жажда и смертельный холод так и норовили уничтожить.
Где-то в темноте за границами мира граф фон Кролок сделал шаг, за ним еще один, а за ним еще и еще, двигаясь вперед, как делал это каждый день, ни на секунду не поддаваясь искушению просто замереть на месте и признать всю обреченную тщетность своих действий.  Давно уже прошло то время, когда он метался в этой пустоте, сначала в поисках выхода, затем — в попытках хотя бы определить границы своей «тюрьмы». Именно здесь Кролок последовательно проходил через все чувства, которые свойственны людям: страх, гнев, отчаяние, уныние, надежда — все это щедро выплескивалось в окружающее его ничто и, поглощенное им, бесследно исчезало до тех пор, пока графу не стало нечего отдавать. До тех пор, пока в нем не осталось ничего, кроме несгибаемого упрямства, которое, благозвучия ради, некоторые именовали «силой воли».  
Возможно, именно оно было причиной того, что Кролоку хватало сил бодрствовать, и, может статься, именно оно не давало ему прекратить сопротивление, каждый вечер заставляя его открывать глаза ради того, чтобы с наступлением рассвета умирать и снова продолжать свой упорный путь в никуда.
— Я же говорила, что  ваша душа по-прежнему остается при вас.
На фоне всеобъемлющей, вечной тишины донесшийся  откуда-то сбоку голос показался фон Кролоку настолько оглушительным, что у него тонко зазвенело в ушах, точно после слишком близкого пушечного залпа.
Хотя, вероятнее всего, виной тому была вовсе не громкость звука, а то, что здесь он был абсолютно невозможен.
Все еще не веря в происходящее и при этом больше всего боясь убедиться, что это — лишь игра его окончательно повредившегося сознания, граф фон Кролок сделал то, чего ни разу не делал за все годы своего посмертия — остановился.


* * *


Хозяйская гостья безропотно съела предложенный завтрак, как обычно, поблагодарив Куколя за труды, что всякий раз вызывало у него явственно ощутимое удовольствие. Живые люди в замке появлялись редко, как правило, лишь за несколько дней до бала, и общаться с вампирским слугой не стремились. Одурманенные зовом графа, они пребывали в неизменно восторженном состоянии, лишь изредка обращая внимание на присутствие Куколя, полностью захваченные предвкушением праздника, на котором им была уготована роль главного блюда. В деревне же, куда он время от времени выбирался за покупками, народ и вовсе шарахался от уродливого, в три погибели согнутого человека, облаченного в криво сидящий на нем овчинный тулуп.
Фрау Дарэм тоже нельзя было назвать слишком уж общительной, однако эта женщина относилась к нему так, как если бы Куколь был, как все — нормальным человеком, с которым можно обменяться ничего не значащими замечаниями относительно погоды, прояснить интересующий ее вопрос или, как в случае с завтраком, показать, что она ценит его кулинарные усилия. Однажды она даже попыталась присоединиться к его хлопотам по уходу за замком, однако Куколь ясно дал понять, что помощь ему не нужна — от него, как от слуги, и так требовали слишком мало, чтобы он позволил кому-то взять на себя хотя бы часть его дел.
Дарэм восприняла этот протест с полным пониманием и о помощи по хозяйству речи больше не заводила: тихо бродила по замку или спала, восстанавливая силы после ночных бдений с Его Сиятельством.
До появления в замке живой гостьи граф по ночам обычно  либо отправлялся по своим делам, либо проводил время в библиотеке или гостиной за чтением или долгими разговорами с сыном, а порой и просто глядя на пылающий в камине огонь неподвижным, отрешенным взглядом, который всегда вызывал в Куколе подспудное беспокойство. С приближением ежегодного бала забот у фон Кролока прибавлялось, и он становился куда более собран и деятелен — охота за новой жертвой, насколько знал Куколь, была делом весьма тонким и изощренным, требующим от его хозяина терпения и изобретательности.
Однако, стоило Их Сиятельству принести в замок неясно для чего подобранную им в поселке больную служанку трактирщика, как в привычном порядке наметились некоторые изменения.
Странно было то, что фрау Дарэм явно не была одурманена — уж что-что, а последствия вампирского очарования горбун ни с чем бы не перепутал — однако общество вампиров она воспринимала с тем же непонятным спокойствием, с каким реагировала на внешность Куколя.  И вместо того, чтобы затаиться в щедро выделенных ей для проживания покоях, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания хозяев, эта особа по ночам вела с хозяином замка долгие беседы.
Вот, скажем, вчера: битый час бродили по коридорам, переговаривались негромко, а затем почти до рассвета засели в библиотеке. И разговоры все сплошь странные — Куколь из любопытства послушал немного. О каких-то тропах, инквизиции, материях с энергиями, о ритуалах и демонах, о религии, да о книгах. Вампирский слуга отчаялся что-либо понять и оставил свои попытки разобраться в происходящем в тот момент, когда Их Сиятельство сказал, что где-то здесь на полках стоит какой-то «Лемегетон», на поиски которого они с фрау Дарэм тут же и отправились в глубину библиотеки. (1)
Если горбун что и осознал с ясностью, так это то, что для трактирной "девки на побегушках"  фрау Дарэм знает слишком уж много мудреных и заковыристых слов — достаточно, чтобы не только речи Кролока разобрать, но и ответить ему в том же духе. По всему видно — образованная. Вот только, зачем образованной женщине устраиваться на грязную работу к Шагалу в их захолустье, Куколь понять никак не мог, равно как и того, зачем она его хозяину понадобилась. Однако долго ломать голову над этим вопросом горбун не стал, придя к разумному выводу: черт его, графа, разберет, что за новое развлечение он себе завел. Главное, чтобы доволен был, а остальное — не его, Куколя, забота.
Однако сегодня странностей в поведении хозяйской гостьи обнаружилось столько, что не обращать на них внимание стало выше его сил — расправившись с завтраком, женщина принялась бродить по замку, изредка что-то бормоча себе под нос. Подметая подолом своего серого платья каменные плиты пола, она обошла сначала восточное крыло, а потом с раздосадованным видом отправилась в западное. На одни комнаты она бросала лишь беглый взгляд, в других останавливалась, закрывая глаза, и на некоторое время замирала в неподвижности.
Заинтересованный и настороженный этими блужданиями Куколь старался не выпускать женщину из виду, один раз даже спросив, что именно она ищет, однако фрау Дарэм отделалась лишь коротким: «Найду — скажу», и горбун посчитал за лучшее просто понаблюдать со стороны.
Эти непонятные поиски завершились в дальней части западного крыла замка, в зале со сводчатым потолком и узкими витражными окнами, из которых на мраморный пол падали расцвеченные лазоревым и алым лучи бледного зимнего солнца.  Окинув взглядом затянутые паутиной углы, начисто содранную со стен штукатурку  и пустую, некогда украшенную позолотой нишу у восточной стены, она шумно потянула носом и сказала:
— Великолепно. Куколь, это ведь — бывшая капелла, я права? — видя озадаченный взгляд собеседника, Дарэм пояснила: — Замковая церковь, место для частных богослужений.
Куколь в ответ только и мог, что плечами пожать, поскольку о былом предназначении этого зала он понятия не имел, так что и ответить на вопрос никак не мог.
— Определенно она… — тем временем  протянула  женщина, трогая рукой шершавую, выщербленную стену. — Могу представить, как новые хозяева с ней намучились. И напрыгались, заодно, недаром тут словно ураган прошелся. Икон нет, алтарь разнесли, даже фрески со стен сбили… Поди, людей засылали, сами бы не сунулись… поработали на славу, а все равно что-то здесь еще осталось... Послушайте, Куколь, мне нужно двенадцать свечей.  Можете принести?
— Э? — удивился горбун, не сразу сообразив, что явно беседующая сама с собой Дарэм обращается именно к нему. — Аэм?
— Нужно, — коротко откликнулась женщина, но, очевидно, поняв, что этот ответ горбуна совершенно не устраивает, добавила: — Я хочу провести один эксперимент. Для меня и для того, чем я занимаюсь, очень важный. Даю слово, что вашим хозяевам он ничем не угрожает, я в любом случае не покину пределов этой комнаты. Можете лично запереть дверь снаружи, главное, к вечеру вернуться не забудьте. Ну, так что, мы пришли к соглашению?
Куколь еще немного поколебался, а затем все же кивнул, решив для себя, что дверь он обязательно запрет. Мало ли, что у этой особы на уме — недаром же фон Кролок велел на день закрывать склеп на замок, чего прежде не водилось.
— И нож какой-нибудь тоже принесите, пожалуйста. Желательно, поострее.
Уже почти скрывшийся за дверью Куколь неторопливо оглянулся, пытаясь изобразить на лице все те сомнения, которые у него вызывали такие вот  невинные просьбы, однако фрау Дарэм осталась абсолютно невозмутима, глядя на горбуна все так же выжидательно. То ли с мимикой у него было неладно, то ли женщина очень плохо понимала даже очень недвусмысленные намеки.
— Если бы я хотела вам как-то навредить, я бы уже давно стащила какой-нибудь кинжал из оружейной. А уж в вампиров ножом тыкать — вообще занятие глупое и бессмысленное, — показав, что с умением выражать эмоции у Куколя все в порядке, наконец, миролюбиво заметила она, заставив Куколя признать, что  утверждение это вполне разумно.  
— Ыте, — хмуро сказал он, направляясь обратно в сторону центрального крыла и размышляя о том, что, кажется, перед балом ему придется докупать в трактире Шагала так расточительно используемые свечи.



Ася Коваль

Отредактировано: 12.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться