Ниже бездны, выше облаков

Размер шрифта: - +

9. Дима

Глава 9

Дима

Когнитивный диссонанс

 

Всё чаще лезут мысли: я сделал себя таким, каким хотел быть или казаться. Но это не настоящий я, а какой настоящий – теперь уже не докопаться. Привычка – вторая натура – в моем случае стала первой. Образ, слепленный из разрозненных черт любимых героев любимых книг, захватил меня целиком.

В свое время я поглощал книжку за книжкой, думаю, по большей части потому, что иных развлечений у меня попросту не имелось. Телевизор, компьютер да, черт побери, банальная машинка – об этом ребенком и мечтать не смел. Мать со мной тоже не особо разговаривала. А улица, хоть и стала для меня чуть не центром вселенной, заполонить от и до мою жизнь не могла. Недостаток общения я компенсировал неуемным, жадным чтением, без разбора. Оттого поначалу в голове была каша. Я не все понимал, не все принимал, а то, что принимал, истолковывал очень по-своему, под себя. Иногда искал в книгах оправдание своим поступкам, иногда находил черты, которые казались мне безумно привлекательными. В воображении возник некий собирательный образ – мой кумир, которому я на первых порах пытался подражать, пока не сросся с ним совсем. И кумиром для меня был не Д’ Артаньян, не Дон Кихот, ну или кем там грезят стать излишне мечтательные мальчики. Мой же герой взял от всех понемногу: бесстрашие и жесткость у капитана Ларсена, скептицизм и насмешливость у лорда Генри, твердость у Глеба Жеглова и тэ дэ, и тэ пэ. Вообще же, отметил за собой такую особенность: в книгах зачастую я испытывал симпатию к тем персонажам, которых принято называть антагонистами. То есть к тем, что всю дорогу чинят препоны до мозга костей положительному главгеру. В основном, с этих злодеев я и надергал понемногу того-другого-третьего, пока в моем сознании не получился идеальный объект для подражания.

Может, все это и глупость, вернее, конечно же глупость, но! Маленький я, добрый и скромный, никому нафиг не был нужен. Однако, чем сильнее я ожесточался, тем больше ко мне тянулись сверстники. Парадокс.

Мне нравилось да и, признаться, сейчас нравится быть независимым, холодным, где-то даже циничным. Мне нравилось смотреть на людей свысока, плевать на общество и при этом тешить себя мыслью, что я-то не такой как все, особенный. Даже лучшего друга, Костю Бахметьева, к которому был искренне привязан, я считал недалеким, если не сказать туповатым. Про остальных вообще молчу. Впрочем, свои суждения вслух не высказывал, не потому что боялся обидеть Костяна или, тем более, кого-то еще (подобная щепетильность мне, в принципе, чужда), просто в моем окружении слыть умником или даже просто начитанным, скажем так, не особо почетно. Вот навалять кому-то – это другое дело, это герой. А я, недолюбленный и так часто отвергаемый в детстве, жаждал… нет, не любви – любовь мне и даром не нужна, сомневаюсь, что она вообще существует… я жаждал признания. И эта страсть быть признанным трансформировалась в совершенно искаженные формы.

Долгое время я оставался чрезвычайно доволен собой. Мне льстило, что в любом споре могу поставить точку, неважно – словом или кулаком. Льстило, что все рвались со мной общаться, набивались в друзья, хотя сам эту «дружбу» и в грош не ставил. Льстило, что сегодня мог буквально с грязью смешать человека, а назавтра он первый протягивал мне руку, искательно заглядывал в глаза и трепетал от радости, если я вяло отвечу на приветствие. Я мог сказать что угодно и кому угодно, и сам же ловил от этого кайф. Но всё это было в той жизни, в той школе. Да и было ли? Не припомню, чтобы хоть кто-то из них встал на мою защиту, когда Грин решил меня выпнуть.

Всё было фальшивым. А в первую очередь – я сам.

Вообще-то в самокопание я неожиданно ударился совсем не потому, что стал до фига мудрым или честным, не собирался и меняться. Да и моралофагов на дух не переношу. Просто та нечаянная встреча с матерью что-то во мне всколыхнула. Как бы взглянул на себя со стороны. И сам себе не понравился. Сытый, довольный, живу припеваючи, а о матери напрочь забыл, словно вычеркнул. А она наверняка живет впроголодь, глушит и не водку-то даже, а какую-нибудь жуткую бормотуху. А ее вид! Матери ведь едва за тридцать, а дашь все пятьдесят, а то и шестьдесят, половину из которых она как будто бомжевала. Еще несколько месяцев назад, когда бабка забирала меня к себе, мать была не в таком кошмарном состоянии, хотя уже тогда кубарем катилась под горку. Понятно, что это ее выбор. Так бабка повторяет. У нее как-то безболезненно получилось откреститься от своей непутевой дочери и кроме как по-плохому она ее и не вспоминает. Хотя квартплату за мать она добросовестно вносит, впрочем, это, скорее всего, не забота, а предосторожность – как бы квартира не уплыла из семьи за долги.

Поначалу я тоже не забивал голову подобными вопросами. Последнее же время меня постоянно грызло ощущение, что я поступил с матерью как законченный урод. Вернее, нет, не постоянно, а как раз таки время от времени.

После того нападения малолеток я подсобирал кое-какие деньжата, купил нормальных продуктов, приехал к ней. Наш дом, и прежде-то не дворец, стал настоящей клоакой. Застарелая грязь, копоть на обоях, потолке, тошнотворная вонь, повсюду – груды пустых бутылок, ворох бычков. Хотел взглянуть на свою комнату, но она оказалась запертой. Подумал, может, мать ее кому-то сдает. В конце концов, на какие шиши она существует или вон хотя бы пьет? Ее саму я нашел на диване в большой комнате – именно нашел, потому что среди бесформенной кучи грязного белья тощую фигурку разглядеть было непросто. Мертвецки пьяная, мать крепко спала. На кухне при этом обнаружились каких-то два пьяных гоблина. Сидели за обгаженным донельзя столом, точнее, не сидели, а держались из последних сил. Даже выяснять не стал, кто такие и какого здесь торчат, выволок обоих за дверь. Пообещал им устроить тепель-тапель, если еще раз сунутся. Но, боюсь, назавтра мои угрозы гоблины даже не вспомнили, в таком состоянии мемори фэйл – обычное дело.



Елена Шолохова

Отредактировано: 27.08.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться