Нянька для мерзавца

Глава 8

Алла

Ну конечно. А как же иначе? Вот ни раньше, ни позже надо было позвонить! Как раз тогда, когда я стояла на карачках кверху филеем и отчаяно пыталась дотянуться до забившегося в самый дальний угол под диваном адского кошака, который орал, словно его режут на колбасу, и метил приснопамятный угол то ли от страха, то ли от злости, а может, это было комбо, и воздух в Елкинской фатере явно не озонировал. И вот когда я, наконец, схватила за хвост усатую падлу, телефон разорвала противная трель. Видно, сиятельный Кецалькоатль в этот раз решил для разнообразия не одарить меня мудростью, а, наоборот, лишил остатков разума, когда я поставила на звонок этот рингтон.

— Если это не срочно — урою! — заорала я в трубку, чувствуя, как поросший легкой щетиной хвост елкинского уродца ускользает у меня из пальцев.

Этот аспид извернулся и хотел полоснуть меня по руке, но промазал и попал по диванной штанге. Когти, видимо, у котейки выкованы из закаленой стали, судя по скрежету, которому бы обзавидовался сам Фредди Крюгер, вот ей богу.

— Ох, простите, Алла. Я так виноват перед вами, — услышала я голос Зотова. — Вы хотите, чтобы я это сказал?! — уже не сдерживаясь, проорал этот мерзавец.

Вот точно, самое ему определение— мерзавец и есть. И девчонки у него потому такие противнющие. От осинки не родятся апельсинки.

— Да нет, в принципе, от вас воспитания я и не ожидала, — радостно хрюкнула, вытащив мешок с блохами из убежища и едва не сплясав от радости краковяк вприсядку, — Че надо? Так думаю, вам будет понятно. Хамам всегда ясно, когда с ними разговаривают на понятном им языке. Андестенд?

— Вы… вы… вы… — задохнулся Лексей свят Михайлович. Могу я с мужиками разговаривать, вот прям мое это. — Короче, я беру вас обратно на работу.

— Ха, а оно мне надо?! — жизнерадостно поинтересовалась я, натужно пыхтя.

Ну потому что Клеопетр никак не хотел лезть в выуженный из недр елкинской кладовки саквояж.

— Вы там что делаете? — поинтеесовался мерзавец. — Что это за звуки?

— Ну, говоря откровенно, я стою на карачках возле дивана и пытаюсь запихнуть усатую особь мужского пола в подругин чемодан.

— Избавьте меня, пожалуйста, от подробностей вашей богатой личной жизни! — гаркнул Зотов. — И заберите меня оттуда, где оставили.

— И почему я должна бежать к вам по первому требованию? У меня дел вагон. А вы меня уволили. Первое слово дороже второго, между прочим.

— Если вы не хотите, чтобы я написал заявление в полицию о похищении вашей бабулей моих детей, вы сейчас же поедете за мной без разговоров.

— Не страшно вообще. Ну ладно. Скоро буду. Вы без меня скоро пукнуть не сможете. Какой из вас отец? Потому и девочки такие невоспитанные у вас. Отец — тюфяк, бабка — козлиха горная. Одна я луч света в вашем аиде.

— Я жду, — выдохнул он и отключился.

***

Через полчаса я подъехала к знакомому зданию под неумолчный рев адского кошака. Зотов ждал, нервно притопывая ногой. А он красавчик! Я невольно залюбовалась: высокий, около двух метров, плечи широкие, бедра узкие. Прям Апполон, мать его за ногу. Надеюсь, у него там под фиговым листом не так мало, как у приснопамятного божества. Мы с Елкиной, когда в музей ходили, пожалели, что лупу не взяли.

«Эх, — сказала тогда Валюшка, — вот так всегда, ничему нельзя верить. Надо было у бабки твоей бинокль свистнуть, в который она за соседями пасет. А то тут и с лупой его причиндалы фиг отыщешь, даже если фонарем подсветить».

И я, кстати, согласилась с ней тогда. О чем это я, ах да. . .

— Вы так и будете глаза таращить в пустоту? — нервно сросил мерзавец, распахнув дверцу, чем напугал меня до чертей.

— Задумалась просто, — вынырнула я из воспоминаний. Странно, кошак затих, едва Алексей Михайлович втиснул свое немаленькое тело в мою маленькую машинку. Я чуть не захохотала, увидев его коленки, затянутые в джинсовую ткань, чуть ли не к ушам прижатые.

— Алла Борисовна, пожалуйста. Давайте заберем девочек, Прозерпина Альбертовна уже телефон мне оборвала.

— Так вот оно что! — разразилась я злодейским смехом, с удовольствием наблюдая, как перекосило моего шефа. — Я думала, вы за девочек боитесь, а вы обыкновенный каблук.

— Да я вас…

Я не стала дослушивать, что он меня. Смею надеяться, что это не то, о чем я тут же подумала и даже представила в красках. Блин, надо бы себе мужчину, что ли, завести, а то на этого мерзавца скоро кидаться начну. Хотя он, конечно, красавец. Мне всегда брюнеты нравились с синими глазами. И подбородок такой волевой.

Эх! Только вот я не за этим в его доме появилась. Выполню свою задачу и свалю в туман. Странно, а почему это мне так не хочется ему пакостить? Он же вредный, противный нестерпимый...

— Приехали, — вытолкнула я сквозь пересохшие связки, показав глазами на толпу полудурков, оседлавших своих пердящих выхлопными газами коней.

В арьергарде конницы, конечно, торчала моя бабка. И чего ей покоя нет? Сидела бы, носки вязала, скатерки на худой конец. Не такой худой, как у апполона из музея. Тьфу ты черт, дался мне этот несчастный.

Алексей Михайлович, решительно дернув дверцу, выскочил из машины и твердым шагом направился к сборищу байкеров. Нет, даже при всей моей неприязни я не могла позволить, чтобы больного человека со сломанными ребрами отмудохал какой-нибудь бородатый ушлепок. А дружки моей бабули именно так и действуют. Сначала бьют, а потом уже разбираются, что за кент к ним пожаловал. А этот Дункан мак Лауд прям словно специально вломился в толпу вонючих байкеров. Ну все, начались в колхозе танцы.

— Ты кто такой?! — взревел бородатый мужлан, больше похожий на медведя-шатуна, нежели на представителя рода человеческого.

Ну конечно, надо же было именно на Бармалея нарваться!

Вообще-то зовут дядьку Валерий Павлович, и он в миру милейший человек, детский психолог и, надо сказать, неплохой. Очередь из маленьких пациентов к Бармалею расписана на месяцы вперед. Но по вечерам — а может, от фазы луны это зависит — чудесный душевед превращается в неудержимое яростное существо, к заднице которого намертво приклеивается ревущий турбодвигателями мотоцикл. Бармалеем его, кстати, прозвали не и-за внешнего вида. С фамилией мужику повезло. Она у него исконно-русская и даже местами красивая — Лейкин. Сначала его друзья-бандерлоги трансформировали приятеля в Бармалейкина, а потом это прозвище сократили до Бармалея.