Oblivion. Книга вторая. Лета

Размер шрифта: - +

III. Дождь. Отъезд Антипа. Обретение

Я верю, обещаю верить,
Хоть сам того не испытал,
Что мог монах не лицемерить
И жить, как клятвой обещал;
Что поцелуи и улыбки
Людей коварны не всегда,
Что ближних малые ошибки
Они прощают иногда,
Что время лечит от страданья,
Что мир для счастья сотворён,
Что добродетель не названье
И жизнь поболее, чем сон!..

Но вере тёплой опыт хладный
Противоречит каждый миг,
И ум, как прежде безотрадный,
Желанной цели не достиг.

Михаил Лермонтов

 

Руки в кровь сотрешь, пока докопаешься до глубины души, вот что я вам скажу, дорогой дядя! После беседы с отцом Амнесием я весьма самонадеянно полагал, будто перерисовать картину у себя голове легче будет легкого, - уж коли я управляюсь с кистями и красками, то с собственным сознанием управлюсь вполне.

Вновь и вновь мысленно я воскрешал события того дня, когда лежал в окопе, придавленный телом бездыханного врага. Обладая прекрасной зрительной памятью (а художнику без нее нельзя никак), я видел мертвых товарищей, покрытых страшными рублеными ранами: их залитые кровью лица с устремленными в небо пустыми глазами, их отсеченные руки и ноги, плечи, разрубленные до ребер – вражеские кавалеристы отлично владели шашками! Я вспоминал густой металлический запах крови – вы даже не представляете, насколько легко всплывает он в памяти, горечь порохового дыма, чувствовал затхлость вскрытой нашими лопатами земли в окопе и едкий пот, заливающий глаза. Каждый раз я заново переживал ощущения, которые испытал тогда: полнейшую, абсолютнейшую беспомощность, невозможность пошевелить ни единым членом, будто я погребен заживо в объятиях мертвеца. Приложив определенные усилия, я смогу воскресить в памяти слова сочиненной мною молитвы, которую шептал тогда! Не вспомню лишь одного: лица упавшего на меня солдата, того самого, от которого я так старательно воротил свое! Была соломенная прядь волос, слипшихся от грязи и пота, была изъеденная оспинами кожа и, верно, бесцветные, как у всех светловолосых брови, но сколько ни бьюсь, мне никак не удается воссоздать образ целиком, а тех деталей, что открываются, явно недостаточно. И как, позвольте спросить, я должен перерисовать врага, если не вижу его черт? Умея управлять действиями многих людей, я бессилен совладать с собственным разумом!

Однако я не оставляю попыток. Я не привык сдаваться ни людям, ни обстоятельствам. И весьма обнадеживает меня, как это ни странно, пример Антипа. Мальчик по-прежнему приходит в храм Богородицы смотреть на нашу с братом Флавием работу. А мы между тем завершили очистку и принялись восстанавливать роспись свода – она сохранились лучше всего, да и в библиотеке я отыскал довольно подробное ее описание. Пока мы покрываем яичной темперой крылья и сияющие доспехи архангелов, Антип сидит на каменной скамье под окнами и неотрывно следит за движениями наших кистей.

В нем свершилась некая перемена, точно отец Амнесий и впрямь перерисовал его. Не возьмусь судить о внутренних признаках, однако имеет она и внешнее выражение, отмечаемое мною тем яснее, что я уже имел возможность уже писать с мальчика этюд. Ныне я вижу его иначе: другое значение имеют мимические складки, по-другому отсвечивают глаза, иначе улыбаются губы. Переменился излом бровей, игра теней и света на лице: то, как бьются о лоб и щеки солнечные лучи, то, как ложатся тени на крылья носа, точно сквозь прежнюю маску стремится проступить наружу вновь нарожденный образ. Правда, воспринимается все это на уровне ощущений, однако что есть работа художника, как не попытка передать ощущения от окружающей действительности? И – самое главное, Антип больше не таскает в храм насекомых. Пол под скамейкой идеально чист, если не считать вездесущей пыли.

А на днях я наблюдал, как мальчик общается с котом. Я еще не рассказывал вам о монастырских котах? Спешу исправить сие упущение! Их несколько: пара рыжих – первый как апельсин, а второй более тусклого, палевого оттенка, один белый с голубыми глазами, глухой, как и большинство альбиносов, один черепаховый и трое или четверо пятнистых черно-белых (все время вижу их по отдельности, а оттого никак не могу сосчитать). Возможно, есть и другие, какие до сих пор не попались мне на глаза. Это холеные звери, преисполненные чувства собственной значимости. Глядя на них, я легко могу представить себя в Египте времен фараонов! Коты ходят по территории обители с высоко поднятыми хвостами, их поистине гусарские усы загибаются кончиками кверху, а густая шесть, которую они беспрестанно намывают, искрится на солнце. Но самое замечательное то, что едва заслышав звук колокола, эти животные поднимают морды к небу и своим мяуканьем вторят колокольному звону – все без исключения, даже глухой! 

Помня об участи, постигшей птицу, я остановился возле садовой калитки, не спеша обнаруживать свое присутствие. Каким бы он ни был боевым кот, едва ли он сможет дать отпор человеку. Однако все время, пока я стоял, ничего скверного не происходило. Антип, присевши на корточки, неумело, но настойчиво чесал кота за ушами, а тот вился вокруг, потираясь своими черно-белыми боками и обвиваясь хвостом. Мальчик не видел меня, а я не стал привлекать его внимание. Их общение происходило настолько мирно, что не знай я того, что знал, никогда не заподозрил бы Антипа в чем-то дурном.

Однако мой интерес все же не остался незамеченным. Оказалось, что также, как я наблюдаю за мальчиком, за мной следит отец Амнесий.

- Вы все-таки мне не поверили, - утвердительно сказал старец, подойдя ближе ко мне, но не заходя в сад.



Наталья Дьяченко

Отредактировано: 19.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться