Обломки мифа или "Мёртвые сраму не имут" книга 1 Удаль

Глава 21 Иду на вас

Печенеги поддели волосяные арканы под однодеревки и, не слезая с лошадей, приподняли их, пронесли галопом три версты и опустили в воду Итиля. Перенос произошёл на редкость быстро.

Святослав с ярлами наблюдали за этим действием.

— Жаль в драккар лошадей не поместить, — с сожалением сказал Воланд, когда всё было кончено.

Печенеги переправлялись через Итиль. Святослав впервые видел это зрелище. Организованно, десятками и сотнями печенеги спускались к реке, раздевались, клали одежду и оружие на спину лошади и, держась за седло, плыли на другую сторону реки. Казалась, что большая пёстрая змея спускалась с холмов, входила в реку и исчезала в луговой траве противоположенной стороны.

Когда людская река стала иссекать, пришли прощаться Вышеслав и Кочле.

— С кургана хорошо просматривается река, — сказал Кочле. — Но если я опоздаю, то ты помни, когда Итиль повернёт на восток, значить ты проскочил курган. Вставай там и жди меня. С кургана я тебя увижу, где бы ты ни находился.

— Хорошо, Кочле.

Они простились. Святослав наблюдал, как князь вятичей и бек печенегов вышли на другой берег и скрылись в бескрайней степи.

Киевский князь приказал своему войску отчаливать.

На девятый день, когда судя по всему, прошли земли буртасов, на холмах правой стороны заметили всадников в богатых одеждах. Они спустились к берегу, замахали руками, требовали приблизиться.

Святослав направил свою однодеревку к берегу. Подойдя, встал, поднял правую руку, привлекая внимание. Всадники подскакали к воде. Один из них поднял руки и прокричал:

— Я Манасия, тархан (47. В Хазарском каганате тарханы являлись высшим сословием военно-родовой аристократии) великого кагана хазар! Кто вы и зачем идёте?

— Я князь киевский Святослав. Иду на вас войной.

Тархан Манасия подумал, что ослышался, такие невероятные слова произнёс киевский князь.

— Ветер отнёс твои слова, князь, извини. Повтори ещё раз: куда ты идёшь?

Святослав прокричал, что было силы:

— Иду на вас!

Тархан растерялся от такой наглости.

— Ты безумец, князь. Хазары со времён первого кагана Булана ещё никому не проигрывали.

— И эрзи тоже не проиграли? Они тут мне хвастались.

— Это случайно. И для каганата это комариный укус.

— Я не комар, тархан.

— И всё равно, твоя голова будет красоваться на колу у дворца кагана.

— Это не твоя забота, тархан Манасия. А твоя забота донести мои слова до вашего великого кагана.

— Не беспокойся, князь киевский Святослав, донесу. Счастливого пути под наши сабли.

Святослав улыбнулся.

Тархан развернул коня и поскакал прочь. Прошло немного времени, и гонцы тархана понеслись к кочевью шада Иосии с донесением о дерзости киевского князя Святослава. Через несколько дней вся хазарская степь пришла в движение: скакали гонцы в разных направлениях, спешили войска к городу Итиль.

Вот и первая встреча с хазарами, думал Святослав. Они мало отличаются от тех же угров или печенегов, разве, что более высокомерные. Они никогда никому не проигрывали! А земли теряли. Давно уже не платят дань хазарам не поляне, не северяне, не радимичи, а так же эрзя и мокша. Там комариный укус, здесь комариный укус. Там случайно и здесь случайно. И уменьшается каганат, теряет земли и былую мощь. Как человек. Когда-то был молодым и сильным, но прошли годы, и превратился он незаметно для себя в немощного старца, но ещё высокомерного, надменного и кичливого, гордого прошлыми победами. Спеси много, а силы уже нет. И богатство накопил, а сил удержать его — нет. Придёт молодой и сильный и отнимет всё: и земли, и богатство, и жизнь. По крайней мере, так считают материны думные бояре и Свенельд, да и Вышеслав с Кочле против этого не возражают. А иначе не пошли бы вместе с ним. Что ж, поживём — увидим.

Шёл месяц червень (48. Июнь). Жара стояла страшная. На воду вставали на рассвете, шли почти до полудня, потом приставали к правому берегу. Отдыхали в тени, и когда спадала жара, опят вставали на воду.

— Разве это жара? — говорил Сумарл-ярл. — Вот когда я был в Земле Чёрных Людей, вот это была жара! На берегу лес весь мокрый, насекомые жалят, и они везде — в воздухе, на деревьях, в траве. А воздух тяжёлый, влажный. Но там хоть тень! А в море? Ужас! И к берегу не пристанешь, в его тени не полежишь, как здесь, и вода вокруг солёная, вволю не попьёшь. Солнце над головой жалит! Голые гребли, а всё равно было так жарко, что хотелось ещё с себя и кожу снять.

— Это я знаю, — сказал Сверр-ярл, — под Тарсусом тоже было не холодно. Воевать можно было только рано утром или поздно вечером. Латы нагревались страшно. У греков в Миклагарде есть площадь, там стоит медный бык. Верх его открывается. Вот берут преступника и помещают его вовнутрь быка, так, чтобы одна голова торчала из пасти. Под быком разводят костёр. Если большой костёр, то человек быстро умирает, если маленький, то человек долго мучается и кричит страшно. Смотря, к какой казни, приговорят: на медленном огне или на быстром.

— К чему это ты рассказываешь? — спросил Святослав.

— А к тому, что как-то пришлось мне походить в Тарсусе в латах на солнцепёке, и я понял, что такое казнь на медленном огне.

— Вот видишь, Ари, как хорошо воевать на юге, — заметил Халлдор, — а у нас на севере гребёшь под этим мелким дождиком и думаешь: «Хоть бы солнышко выглянуло, согрело».

— А солнце выглянет чуть-чуть из облаков и опять скроется, — подхватил Воланд.

— А мелкому дождю ещё ветер прибавиться.

* * *

Курган с воды Святослав, конечно же, не заметил. Зато заметил четырёх всадников на берегу.