Обманчивое тепло весны

Глава 3

Приграничный вспыхнул внезапно. Часы на городской ратуше пробили пять, солнце румянило улицы, успев за день высушить большую часть мостовых. Валентина в теле полукровки уже который день выбиралась по следам чужой памяти в поисках пищи. Тело всё ещё ощущалось неподъёмным, слабость туманила взор, выступая испариной на грязных висках, но женщина заставляла себя двигаться в периоды, когда ей удавалось хоть на какое-то время вынырнуть из мути нездорового сознания. Иначе смерть, ещё раз смерть. Это знание подстёгивало, а всё, не укладывающееся в понятную картину мироздания, усиленно задвигалось в тёмный чулан памяти, чтобы потом, когда настанут времена более благополучные, достать, перебрать, систематизировать и попытаться понять. Сейчас было важнее выжить и не сойти с ума. Хотя с последним было трудно. Чётко осознавать себя выходило плохо, ощущение было, что та часть, которая себя считала Валентиной – это маленький осколок льда в горячем шоколаде со специями. Чем сильнее сопротивление, тем жарче варево вокруг, и, вот, оно уже подбирается всё ближе и ближе, растворяя края осколка, смешивая талую воду личности землянки с обрывками личности иной. Вычленить из мешанины какие-то конкретные факты или же уцелевшие куски чужих воспоминаний не представлялось возможным.

Так уж сложилось, жажда жизни оказалась невероятной, чего она сама от себя не ожидала, прожив до тридцати с небольшим хвостиком типичным обывателем, не хватая звёзд с неба, но и не испытывая недостатка, будь то любовь родных, работа, путешествия, личные отношения. Всё было, а, вот, мечтаний о путешествии в другие миры точно не было. Да, книжки подобные почитывала, но и только. Скоротать вечерок за таким развлечением – прекрасно, самой стать героиней – увольте.

На третий день бывшая когда-то человечкой выползла из своей норы, привычной городу тенью следуя по чужому-родному маршруту. В этот день она тоже выполняла променад, подолгу останавливаясь у витрин, замирая на полушаге, прибывая где-то глубоко внутри себя.

Несмотря на то, что полукровка была смеском явно с тёмным альвом, в городе её не били особо. Так, толкнёт кто, пнёт иногда, но на бессловесную тварь, безобидную по сути своей, пребывающую вечно вроде и не здесь, никто не думал нападать, своих забот полно, чтобы ещё об неё руки марать, время тратя. К тому же, серые глаза, более светлый оттенок кожи – тоже служили хорошей защитой. Нет, если приглядеться, то видно всё, только кому это надо, зачем приглядываться к местной безумице, когда война бушует. Отмойся бы она, уши свои выстави на показ, узнали бы тогда, вызверились возможно, срывая злость, но полукровке такая мысль бы в голову не пришла. Ей в принципе давно не приходили в голову связные мысли, как и Валентине теперь. А погода была по-весеннему тёплой, но до настоящей жары было ещё далеко.

Поэтому и продолжала бывшая Валентина мелькать по городу привычной замусоленной тенью. Сегодня, миновав центр, плелась к окраинам, сделав остановку возле коновязи у оркского посольства. Интуитивно знала, есть здесь молодой военный, что примерно в это время возвращается из города с бумажным кульком сладкой сдобы. Надо дождаться, тогда перепадёт на ужин вкусный рогалик или маковая булка. А там, глядишь, удастся забыться беспокойным сном, постаравшись не слушать внутренний хаос, вгрызающийся в остатки личности.

Клыкастая улыбка юноши отразилась в мутной серости взгляда полукровки, выпечка обожгла пальцы, дурманя ароматом, заставляя часто сглатывать слюну. А затем город вспыхнул, оглушая звоном метала, командным окриками, воплями раненных. Это было так внезапно, так странно. Кто-то толкался, кто-то куда-то бежал, полукровку же отбросило в сточную канаву, придавив тяжёлым телом того самого юнца. Выроненный кулёк упал на мостовую, раскатилось сдобное богатство прямо под ноги нелюдей, людей, лошадей. Одуряюще запахло кровью, гарью, смертью.

Судорожно прижимая к груди единственное богатство, впиваясь грязными коготками в хрустящую корку, женщине хотелось заорать, но тут физиология выступила спасение, ни единого звука не сорвалось с губ. И были бы они разве услышаны в этом рукотворном аду, где магия и сталь крушили живую плоть, сминая её, превращая в ту самую начинку для пирожков, о которых так мечтала не так давно чужачка.

Орки отступали, тёмные теснили их, взяв уже с боем посольство. Город полыхал, окутанный заревом пожаров в закатном небе. Оседала на мостовые жирными чёрными хлопьями чужая беда. Побеждающие и проигрывающие несли потери.

Валентина же, скованная ужасом, придавленная весом уже нескольких явно неживых тел, сквозь слёзы смотрела на мельтешение ещё живых, сошедшихся в смертельной схватке. Даже холод от непрогретой земли отступил, затих внутренний ад перед животным страхом смерти, заставляя не шевелиться. Она не могла сказать, сколько по времени всё это длится, лишь отстранённо подмечая, небо потемнело, ночь укутывала город. В какой-то момент всего этого оказалось слишком для и без того измученного сознания, наконец выключая его.