Обмани. И они поверят в обман-1

Глава 25

Фицион.

– И вы молчите?!

Я лениво развалился в кресле, не сводя глаз с «уважаемого» ректора. Вид у него был такой, будто еще немного – и он лопнет от негодования.

– Вы перешли черту! Подвергли жизнь другого адепта смертельной опасности! – сорвался он на крик, будто я с первого раза не уловил сути претензий. – Вы хоть осознаете, в каком положении находятся некроманты? Наша академия – единственная в городе, кто рискнул открыть двери для носителей проклятой магии, пока остальные шарахаются от вас как от чумы! И какова благодарность? Для кого, по-вашему, созданы полигоны и введена регистрация дуэлей? Адепт Фицион, вы хоть понимаете, насколько безрассудно поступили?

Его праведный гнев навевал скуку.

– Что вы за человек такой? Слова из вас не вытянешь! – с досадой бросил ректор, тяжело опускаясь в свое кресло.

Разговоры о морали всегда меня утомляли. Свою совесть я похоронил давно и раскапывать ее не собирался. Единственное, что действительно меня задевало, – это допущенная ошибка.

Я ведь рассчитывал, что все пройдет тихо и незаметно. За завтраком влил толику мертвой энергии в тело Анеста. По моим расчетам, к обеду он должен был ощутить недомогание, к вечеру – слечь с мигренью, а ночью тихо скончаться от «внезапного» приступа. К утру его аура потускнела бы естественным образом, скрыв любые следы моего вмешательства.

Но, видимо, я позволил раздражению взять верх и вложил в плетение чуть больше силы, чем требовалось. В итоге приступ скрутил Анеста прямо на глазах у толпы. Зрелище вышло эффектным, но разрушило весь расчет. Лекари мгновенно просветили его ауру и обнаружили в ней отчетливое клеймо мертвого знания. Анест выжил, а я теперь сидел здесь и слушал этот ор.

Моя ошибка могла стоить мне академии – единственного места, где я мог держаться подальше от «дорогого» наставника.

Я слишком хорошо помнил его «уроки», где любая моя оплошность становилась поводом для очередного садистского эксперимента над моим телом. Для него я был не учеником, а материалом, на котором он оттачивал свои безумные теории. Стены академии оставались единственной преградой, не позволявшей ему снова превратить мою жизнь в бесконечную пытку. Вылететь сейчас означало вернуться в руки этого безумного палача.

– Я вынужден подготовить приказ о вашем отчислении, – перешел ректор к делу, поняв, что его лекции на меня не действуют. – Я не стану раздувать скандал и сообщать властям правду о вас. Но условие одно: с рассветом вы исчезаете из академии. Это ясно?!

– Нет, – коротко бросил я, глядя ему прямо в глаза. – Придайте делу огласку. Я понесу наказание по закону. Это даст мне право остаться в академии?

– Вы хоть понимаете, что несете? – ректор опешил. – При умышленном вреде вас ждет не просто исключение, а городская тюрьма. Вы действительно хотите за решетку?

– Пусть все решает закон, – отрезал я.

Он посмотрел на меня как на безумца. Мое спокойствие его пугало. Он не понимал, что любая камера в этом мире – крепость по сравнению с тем адом, который устроит мне мой личный палач, если найдет меня за пределами этих стен.

Вскоре меня перевели в камеру предварительного заключения. Маленький каменный мешок, пропахший сыростью и освещенный тусклым светом магической лампы. Я просто сел на пол. Для некроманта ни холод, ни одиночество не были страшны.

На допросе я не стал отмалчиваться. Напротив, я был вызывающе сговорчив. Дознаватель, привыкший вытягивать признания клещами, то и дело поднимал на меня взгляд, пытаясь нащупать подвох в моей честности.

– Итак, вы утверждаете, что это была обычная стычка между двумя адептами?

Я кивнул.

– И что же стало поводом для такой расправы?

– Девушка.

– Девушка? – следователь даже перестал писать, недоверчиво приподняв бровь.

– Анест позволил себе лишнее, публично унизив ее. Я вспылил и решил проучить его, но немного не рассчитал силу «мертвого знания».

В кабинете стало так тихо, что было слышно потрескивание светильника. Версия о вспылившем из-за девушки некроманте выглядела дико, но при этом на удивление складно.

– В любом случае, – наконец нарушил тишину дознаватель, возвращаясь к сухому профессиональному тону, – ваши действия нанесли тяжкий вред другому адепту. Вы признаете, что перешли границы дозволенного?

– Признаю и… глубоко сожалею, – ответил я.

Сожалею, что не дожал его до конца и оставил в живых.

Следователь прищурился, пытаясь уловить в моем голосе яд или насмешку, но я мастерски удержавал маску раскаяния. Не найдя, к чему придраться, он лишь коротко кивнул и принялся строчить что-то в своем блокноте.

В итоге я добился почти невозможного: сохранил за собой место в академии. Свобода стоила дорого – мне присудили исправительные работы и обязали выплатить компенсацию за лечение Анеста. Последним штрихом к этому «помилованию» стало требование публично извиниться перед пострадавшим.

Эта формальность вызывала отвращение, но была необходима. Когда я зашел к нему в госпиталь, Анест выглядел жалко. Едва я выдавил из себя слова извинения и протянул руку, чтобы «ободряюще» похлопать его по плечу, бедняга так дернулся, будто и впрямь был готов выпрыгнуть в окно.