Обмани. Спасения не будет-2

Глава 6

Даже в самой худшей судьбе есть возможности для счастливых перемен.

Эразм Роттердамский.

– То, что вы просите, противоречит закону!

– Уверен, столь щедрая награда заставит вас на некоторое время закрыть на это глаза, – спокойно возразил командор.

Надзиратель колебался, недоверчиво поглядывая на мешочек с золотом, который он то и дело вертел в руках, словно пытаясь на ощупь определить, сколько там монет.

– У нее запрет на посещение. Указ самого Совета, – пробормотал он, будто убеждая самого себя. Однако мысль о золоте явно перевешивала сомнения. – Допустим, я соглашусь… но камеру открывать не стану!

– И не нужно, – с укоризной произнес командор, словно удивляясь его излишней самонадеянности.

– И то верно, – с готовностью подхватил надзиратель, торопливо пряча драгоценный мешочек за пазуху. – Обходы узников совершаются несколько раз в день. Идемте, не будем терять времени.

***

Я свернулась калачиком, кутаясь в плащ. Зубы выбивали неровный, сбивчивый ритм, толи от холода, толи от страха, что поселился внутри меня, когда надзиратель, с фальшивым выражением скорби на лице, сказал, что дата моей казни уже назначена. Сон не приходил, он долго и жестоко держал свои врата закрытыми. Но едва мне удалось провалиться в спасительное забытье, как дверь камеры лязгнула, и в камеру к мамаше привели новую заключенную. Жуткие, раздирающие душу крики окончательно лишили меня сна.

Рассветные лучи безжалостно рассекали тьму, разливаясь по небу багряными полосами. Тяжелые, низко нависшие облака казались раной, из которой сочилась алая кровь.

Я стояла у решетчатого окна, будто перед священной иконой и, не отрывая взгляда, встречала свой последний рассвет. Этот день казался жестокой насмешкой судьбы.

Катарина нашла меня еще младенцем в тот радостный день, когда жители Лариусских земель беззаботно отмечали светлый праздник Солнечной короны. Этот день стал началом моего пути, но судьба решила, что он же станет и его трагическим финалом. Меня сожгут на площади в мой собственный день рождения.

– Такого и злейшему врагу не пожелаешь, – прошептала я, устремив взгляд на алое небо, которое, будто предчувствуя беду, готовилось к зловещей развязке.

Поморщившись от звука собственного голоса, я медленно потянулась, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются болью. Холодный ночной воздух коснулся моей кожи, заставив вздрогнуть. Я поежилась и крепче затянула пояс узлом, на мгновение задержав в онемевших пальцах его потрепанные концы. Казалось, стоит мне разжать пальцы, и все мое самообладание рухнет, разлетевшись на мелкие осколки.

– Думай, Элин, думай! – прошептала я себе. – Другого шанса не будет… Ничего уже больше не будет.

Я вздохнула и чуть слышно добавила:

– От смерти меня избавит… только смерть. И счастливый случай.

Решение пришло мгновенно. Я дернула пояс, вырвав его из петель. Плащ соскользнул на пол, растекаясь черной лужей. Взгляд зацепился за высокое окно, затянутое металлическими прутьями.

Из коридора донеслось гулкое эхо шагов. Времени почти не осталось.

Я ловко зацепила ремень за один из металлических прутьев высокого окна и наколдовала иллюзию, создавая видимость безжизненного тела, повисшего в петле. В это же время я бесшумно вжалась в боковую стену камеры и скрыла себя иллюзией грубой каменной кладки. В тусклых рассветных лучах едва заметный изъян – чуть расширенная стена – выглядел вполне естественно и не вызывал подозрений.

Свою ауру я искусно замаскировала, накрыв ее аурой мага из соседней камеры. Иллюзия была безупречной: ремень держал «тело», комната выглядела пустой, а аура, смешивалась с аурами других магов и казалась чужой. Все выглядело так убедительно, что даже внимательный взгляд не смог бы разоблачить обман.

Пронзительный крик надзирателя нарушил сонную тишину:

– Проклятое небо, она повесилась!

Надзиратель, побагровев от ужаса, вцепился в свою голову, словно пытаясь удержать ее на плечах, и захрипел:

– Как же так?! Меня же теперь разорвут в клочья! Сдерут три шкуры! Эти стервятники соберутся в зале, и каждый будет кричать, что это я виноват! Они посадят мою чертову голову на кол у самой площади, чтобы все плевались и тыкали пальцами…

Разбуженные криками надзирателя, узники подняли шум: они свистели, зажав грязные пальцы во рту, и гремели тарелками о металлические решетки. Звон и пронзительные звуки разрывали воздух, наполняя происходящее хаосом и тревожной, зловещей какофонией.

Командор смотрел на повешенную девушку, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Ее лицо, бледное и застывшее в мрачном покое, уже начало терять человеческие черты – кожа приобрела восковой оттенок, а губы посинели, будто их коснулся ледяной поцелуй смерти. Шея, хрупкая и нежная, была жестоко стянута поясом, оставившим глубокий, багровый след на коже. Спутанные пряди волос падали на плечи, обрамляя лицо, теперь казавшееся чужим и пугающим. Руки и ноги безвольно свисали. Платье, небрежно собравшееся вокруг ног, подчеркивало ее хрупкость и детскую невинность, которая теперь казалась нелепым контрастом к безжалостной сцене. Куртка валялась на полу, как немой свидетель, оставленный в спешке.