Обратный путь

Размер шрифта: - +

Обратный путь

Знала же, что опоздает! И опоздала.

Танька топнула ногой и выругалась.

Как это она раньше не замечала, что у слова «опоздать» матерный привкус?

Перед ней лежала серая асфальтовая дорога. Возле дороги ютилась остановка: навес, под ним лавочка. Еще имелась железная урна. Чуть в отдалении торчал столб с табличкой-расписанием. За остановкой разросшиеся кусты, куда опоздуны вроде нее ходили в туалет. Ну а куда идти? Не до деревни же через поле топать.

О своем опоздании Танька догадалась сразу: остановка была пуста. Автобус на семь-тридцать — самый популярный, к его приходу собирается толпа. А сейчас на остановке никого, только в двух шагах от столба, у самой дороги спиной к Таньке стоит какой-то мужик. Обычный дядька. Джинсы, куртка, кепка. Вроде сигарета дымится в руках. Видать, попутку хочет поймать. Ну, удачи. Тут и так мало кто ездит, да еще и вечером. Разве что дальнобой какой-то тормознет.

Но Танька и не думала о том, чтобы добираться домой автостопом: страшновато.

Хорошо все-таки, что май уже, темнеет поздно. Правда, пасмурно, тучи нависли над душой, как сессия. Ветер налетает порывами, деревья с той стороны дороги нервирует. Господи, как же достало это все!

Танька присела на лавку и эсэмэснула матери:

«Опоздала на 19-30, жду следующего».

Ответ пришел сразу же: «Балда! Как будешь подъезжать, напиши. Выпну Ромку, чтоб встретил».

Какая забота. Когда Танька всеми силами стремилась отбояриться от поездок к бабке, приведя в качестве аргумента, казалось бы, неопровержимое «А вдруг маньяк какой нападет?», мать захохотала: «Какой маньяк в такой глуши? Да ты и на девку не похожа, палка-говнокопалка... кому ты надо-то?» Мать, конечно, была права: деревенских мужиков если интересовали какие бабы, то только те, что гнали самогонку.

Танька хотела было послушать музыку, но батарея в телефоне садилась, а остаться совсем без связи не хотелось. Придется слушать ветер да трусоватый шепот деревьев: идет? идет? идет?

«Тут дождь собирается»

«Зонт не взяла?»

«Я на остановке, пережду. Если Ромка будет встречать, пусть возьмет»

Танька подумала немного и написала о том, что ее беспокоило:

«Любка обиделась, что я сказала, она ворует»

«Дура. Зачем сказала? Не надо было»

«Вырвалось»

«Не зли цыганку!»

Таньку ужаснуло то, как бабка накинулась на еду. Руками хватала и совала в рот. Почти не жевала, глотала крупными кусками. Любка прикрикнула на нее:

— А ну жуй, а то заворот кишок будет!

Бабка ела так, как будто не ела всю неделю, а то и больше. И Танька сказала:

— Ты ее кормила вообще?

Тут Любка принялась орать, выпуча черные глаза, что она бабку по три раза в день кормит и горшки за ней выносит, а если она, Танька, не верит, так она всю неделю будущую не станет их выносить, пусть Танька увидит, сколько бабка высерает, тогда и поймет, как тут кормят ее. Она ж от старости совсем разум потеряла, не соображает, ела или не ела, бывает, поест, а через полчаса снова просит.

Любка так разошлась, что старуха даже перестала жевать и испуганно на нее посмотрела. Танька чувствовала, что лицо у нее горит, и лепетала извинения. Любка выкричалась и махнула рукой, дескать, что с вас взять, с городских. Окончательно смутившись, Танька замолкла и просто достала из рюкзака деньги. Любка быстро схватила купюры — это было что-то вроде опосредованного рукопожатия — Танькиной узкой руки с длинными пальцами и Любкиной, коричневой, с ярко-красными, как будто вздутыми ногтями, похожими на панцири жуков. Деньги на секунду соединили их — и ушли в карман Любкиного фартука. Она тут же бросила:

— Стирку я собрала.

И, хромая, но очень быстро вышла из комнаты. Танька сначала думала, что у Любки просто юбка какая-то самопальная, криво сшитая, одна сторона подола выше, и только на вторую или третью их встречу догадалась, что Любка хромая.

Вскоре Любка вернулась со свертком белья. Каждый раз Танька везла в рюкзаке завернутый в множество целлофановых пакетов ком бабкиного тряпья: на стирку. Танька подозревала, что белье, несмотря на три-четыре слоя целлофана и рюкзак, все-таки пованивало (да и она сама за день пропитывалась вонью), поэтому в автобусе старалась забиться куда-нибудь в угол, а рюкзак, сняв со спины, затолкать поглубже под сидение.

— Лю-ю-бка, Лю-ю-бка! — старуха принималась орать всегда неожиданно, так что у Танька вся дергалась, как висельник, из-под ног которого выбили табуретку. Да, точно, как висельник — и горло сжималось.

— Иду, иду!

Любка влетела в комнату, сунула Таньке сверток с бельем.

— Чего разоралась? Горшок дать? Давай-ка, девонька моя, посадим ее!

Старуха долго сидела на горшке, но на окрик Любки: «Просралась?» отреагировала безмысленным взглядом. Вытащили из-под нее горшок: пусто.

— Тьфу, дура старая! — бросила Любка. — Голову морочишь!

— Лю-юбка!

Матери бабка никогда не звала. Она — мать — приезжала редко-редко, хотя изначально они с Танькой условились ездить по очереди. Ромка был от повинности освобожден — он поступает в универ в этом году, пусть учится. Да и какая помощь от парня в уходе за старухой? Летом приедет, сортир, на бок завалившийся, поднимет — и на том спасибо. Мать же то и дело находила причину откосить (то клиентка у нее, которую на другое время не перенесешь, то «ноги болят, не дойду»), так что тащиться приходилось Таньке. Туда — с тяжелым рюкзаком с продуктами (в деревне уже давно не было своего магазина), обратно — с грязным бельем. Отличный субботний отдых, спасибо, мам. Танька скрипнула зубами при мысли о своем безволии.



Эмилия Галаган

#5714 в Проза
#3030 в Современная проза
#6337 в Разное
#857 в Неформат

В тексте есть: семья, дорога

Отредактировано: 26.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться