Обрученная с фениксом

Размер шрифта: - +

Глава 32, в которой сэр Генри Морган обретает заячий хвост и второй корабль

Сэр Генри Морган впервые в жизни познал настоящий страх. Не тот, что кипятит кровь, будит азарт и служит острой приправой к авантюре, а страх инстинктивный и беспощадный. Именно так боится заяц, удирающий от волка — все внутри дрожит и трепещет, и бедняга заяц ничего не может сделать с ужасной зубастой тварью, что гонится за ним.

Та четверть часа, что лодка шла к «Ульфдалиру» под безумным взглядом испанского колдуна, показалась сэру Генри Моргану бесконечной. Он успел тысячу раз увидеть и почувствовать, как загораются доски под ним, одежда на нем, как взрываются пистолеты за поясом и крюйт-камера «Ульфдалира» прямо перед его носом… или прямо под его ногами. Его сердце трепетало, как заячий хвост, и он бы бежал, как заяц, если б в том был толк.

Но…

Он спиной, печенкой, да черт знает каким местом чувствовал, что бежать бесполезно. Пока Альба видит его — он, Морган, всецело в его власти.

Самое отвратительное ощущение, какое только можно себе представить! От него безумно хотелось сигануть за борт, под защиту волн, бросить на произвол судьбы и Торвальда с его шхуной, и даже собственную «Розу Кардиффа». Потому что заячий хвост в груди точно знал, что это страшное, зубастое, огненное и безумное найдет бриг где угодно и с наслаждением спалит.

И четкое понимание того, что Альба не будет рисковать и колдовать на виду всей Малаги, ни капельки не помогало. Морган знал, что сбежит беспрепятственно. И так же точно знал, что они встретятся, дитя моря и дитя огня. А что из этого получится, неведомо даже Господу.

Перед тем как лодка подошла к шхуне вплотную, Морган обернулся. Ему надо было взглянуть своему страху в глаза, чтобы понять, настоящий он — или так, блесна.

Лучше бы не оборачивался.

Потому что кроме заячьего хвоста где-то внутри пряталась Марина, глупая влюбленная девочка. И она, эта девочка, плакала. Горько, взахлеб — от страха и обиды, от безнадежности и боли. Ее прекрасный феникс оказался чудовищем и обманщиком, ее сны оказались всего лишь снами.

Ее было жаль. Очень. И ее надо было спасать. Как всегда.

Морган улыбнулся огненному безумию, что плескалось в глазах Альба, и отсалютовал — достойный соперник, верный враг. Они теперь связаны насмерть, крепче чем их связал бы брак.

Альба не ответил. Только сжал губы, раздул крылья носа, и через миг развернул коня, чуть удилами не порвав ему рот, и умчался прочь. Остальные испанцы — их Морган разглядел только после того как отвернулся взбесившийся феникс — последовали за ним, не оглядываясь. Обернулся лишь один — отец Кристобаль. Очень внимательно посмотрел Моргану в глаза, покачал головой с явным сожалением. И даже осенил крестным знамением, словно благословляя. Или — изгоняя бесов, как отец Клод. Кто их на самом деле разберет, этих святош.

И только когда последний Альба покинул причалы, Моргана отпустило. Он поверил, что сегодня никто не умрет — ни он сам, ни отчаянный норвежец, ни их матросы.

Кстати, норвежец был неприлично доволен для проигравшего пари. Он, конечно, не ведал ни сном, ни духом о чудом миновавшей опасности. При всех своих суевериях вряд ли капитан Харальдсон вот так просто допустит, что его шхуну способен поджечь то ли взглядом, то ли молитвой какой-то испанский хлыщ, и хваленый красный петух может хоть надорваться, кукарекая. Ни на что, кроме жаркого, он все равно не годится.

Но говорить все это вслух сэр Генри Морган не стал. Ни к чему. А вместо того радостно ухмыльнулся, едва ступив на палубу «Ульфдалира», и заорал:

— Пьем за здоровье Изабеллы Кастильской, джентльмены, и за здоровье капитана Харальдсона!

— За здоровье самого удачливого капитана семи морей, Генри Моргана! — еще громче заорал Торвальд.

Распоряжаться «поднять паруса» и «смываемся ко всем чертям» нужды не было, паруса на «Ульфдалире» подняли, едва лодка отошла от причала, и сейчас шхуна брала такой разгон, словно ей сам Дейви Джонс дул в корму. Море само уносило Моргана прочь от испанского берега, и не позволит ни одной из испанских посудин — ага, уже зашевелились! — его догнать.

Страх отпустил лишь после изрядной кружки мадеры, в голове образовалась благословенная пустота, и сэр Генри Морган снова почувствовал себя грозным капитаном, а не драным зайцем. Глупо чувствовать себя драным зайцем, когда наблюдаешь рождение легенды: капитан Харальдсон, как заправский скальд, уже слагал цветистую балладу о невероятной отваге и удаче капитана Моргана. Что самое смешное, капитан подыгрывал себе на каком-то инструменте, похожем на крохотную арфу — поставил ее на колено и ловко перебирал струны толстыми пальцами. Он спел уже куплетов пять и даже не подобрался к самому интересному, но слушатели и не торопили. Они слушали, разинув рты, и уже подпевали припеву, что-то такое про сына удачи и ясеня битвы.

Моргану оставалось лишь делать важно-таинственное лицо, махать полупустой кружкой и наслаждаться заслуженной славой.

За этим прекрасным занятием они удалились от берега миль на тридцать, марсовый углядел «Розу Кардиффа», оба капитана перебрались на ее борт — и пьянка с песнями повторилась с самого начала, но теперь уже Торвальду вторил Нед — фальшивым, как полтора шиллинга, голосом, но так душевно! Для полноты счастья еще и Смолли притащил волынку и взялся подыгрывать, донна Хосефа — подпевать басом и щелкать новенькими кастаньетами, а Поросенок нацепил на голову блестящую миску, оседлал швабру и изображал Изабеллу Кастильскую.

Матросы веселились, Нед с Торвальдом уже обнимались, клялись в вечной дружбе и спорили, сумеет ли Нед освоить скальдову арфу, а Торвальд — шотландскую волынку. Отдаст ли ее Смолли на поругание, даже не спрашивали — еще одна кружка грогу, и Смолли с донной Хосефой пойдут танцевать джигу и обижаться на грот-мачту, что плохо им хлопает. Какая уж тут волынка!



Татьяна Богатырева и Евгения Соловьева

Отредактировано: 12.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться