Обскура Сомния

Глава 5. Эпитафия ныне живущим

Я знаю, куда мы идем. В стороне от технических ангаров на западной стороне Базы есть сооружение, которое между собой мы называем Гараж. Большая «ракушка» приютилась к стене одного из складских помещений как нарост на коре дерева.

Хэнк дергает ручку двери с ржавыми петлями для навесного замка и пропускает меня вперед. Несколько секунд впереди видна только сплошная темнота, затем щелкает выключатель, и на стене впереди вспыхивают несколько желтых лампочек.

Помещение метров двадцать. Стена напротив занята железными стеллажами с коробками. Из-за ширмы виден край раскладного диванчика, несколько грязных чашек и тарелок и электрический чайник рядом с ним. Пол земляной, утоптанный, поэтому летом тут всегда прохладно, но сейчас, поздней осенью, по ногам неприятно сквозит холодом.

Я прохожу к столу, занимающему почти все пространство в центре гаража. Над ним люминесцентная лампа, бросающая ровный свет на горы хлама и какой-то странный, примитивного и громоздкого вида аппарат.

Устройство выглядит как отдельно разложенные по столу внутренности какого-то электроприбора. Большой стержень и катушка со множеством витков красноватой металлической лески. Растянутые на вбитых в деревянную дощечку гвоздях зачищенные провода с утолщением в одном месте, вроде лампочки. Еще одна деталь, внешне похожая на корпус маленькой пластиковой коробочки, наушники. От всей конструкции тянется вверх и уходит сквозь отверстие в крыше длинная антенна.

Рядом с прибором разбросаны исчерченные блок-схемами и обозначениями листы, стружка изоляции и разные инструменты. Я мало что смыслю в этом, поэтому просто жду, пока Хэнк соизволить что-нибудь объяснить.

Неужели, это то, что он хотел показать?..

– Я пытался собрать приемник, – произносит он, не оборачиваясь. Грохочет металлический засов на двери, отделяя нас от внешнего мира. Отряхивая ладони, Хэнк подходит сзади, заглядывая поверх моего плеча. Ему интересна реакция. Но ее нет, потому что пока я не могу сообразить, зачем ему все это понадобилось. – Чтобы попытаться связаться с другими колониями выживших. Он не работает на передачу, только на прослушивание. Но мне казалось, что хватит и этого. Чтобы просто знать. Чтобы выяснить, сколько людей еще выжило, кроме нас.

И все равно ничего не понятно.

– Зачем тебе это?

Хэнк смотрит на меня. Как-то разочарованно.

– Ты никогда не задавалась вопросом, почему масштабы катастрофы и количество жертв держат от нас в тайне? – спрашивает он осторожно. Я все никак не могу определить, к чему он клонит. Какая такая тайна? С чего это он взял?..

Я не отвечаю, погружаясь в свои мысли. Это случилось при мне, хотя тогда я была еще ребенком и мало что могла осознать, но даже после разговоры об эпидемии не стихали долгое время.

Казалось, все начиналось нормально. Вспышка сезонных простуд и ОРВИ, не особо серьезная и вполне ожидаемая. Тревогу забили лишь неделю спустя, когда стало происходить страшное: люди принялись умирать на улицах, в общественном транспорте, в очереди к врачу. Тогда и начали по-настоящему беспокоиться о происходящем. В газетах появились кричащие заголовки «Смерть из пробирки», «Возрождение сибирской заразы», город и ближайшие окрестности объявили зоной карантина, направили военных медиков оказывать помощь пострадавшим.

Но толку не было практически никакого: болезнь как бомбой поголовно глушила население возрастом старше сорока лет. Ходили слухи даже о направленном испытании бактериологического оружия на людях, но эту теорию подтвердить или опровергнуть так и не смогли – те, кто мог что-нибудь знать о разработках, проводившихся в той лаборатории, оказались погребены под завалами здания.

Да, тогда новостные ленты несколько дней в основном были заняты репортажами о расследованиях страшного взрыва, прогремевшего на экспериментальной площадке биомедицинского кластера. Лишь потом, когда происходящее вскрылось, сумели сложить две нити и провести взаимосвязь между разрушениями комплекса и утечкой бактериологической инфекции.

Но даже тогда не смогли ничего доказать. Институт не занимался выведением нового штамма микроорганизма.

Поэтому странную избирательность поведения списали на изменчивость. Как известно, бактерии и вирусы, выпушенные в свободную атмосферу, прикрепляясь к организму-носителю, имеют способность адаптироваться к среде обитания, обретая новые и иногда неожиданные свойства.

– Чтобы не сеять панику? – наконец неуверенно предполагаю я.

– Наше руководство обходится лишь расплывчатыми формулировками. А может быть, там никого уже не осталось. Снаружи…

Я фыркаю. При всей серьезности ситуации у меня не получается сдержать скептический смешок. Всем известно, что даже при нынешней ситуации большая часть изобретений и устройств, поставляемых в другие поселения, – разработки нашего института.

– Не веришь? Но почему тогда нам до сих пор не пришли на помощь и почему в открытом доступе нет никаких достоверных данных о границах распространения инфекции? Если ее остановили и все в порядке, почему мы до сих пор здесь?

– Значит, так необходимо, – пожимаю плечами я. Меня начинает раздражать эта недоверчивость. Как я могу дать ответы на эти вопросы? Да и зачем мне знать все тонкости управления жизнью в поселении?.. У нас все хорошо. Немного странно, вот взять хотя бы сегодняшнее решение о закрытии доступа в город. Но если так решено значит, так и должно быть.

Я не вижу, но спиной чувствую, что Хэнк начинает злиться.

– Пожалуйста, не стой сзади. У меня ощущение, что ты вот-вот меня укусишь.

Шутка не производит должного действия.

– Извини, – Хэнк обходит стол кругом, пододвигает к себе табуретку и садится. Я не замечаю каких-либо изменений на его лице. Все та же глубокая, тревожная задумчивость и порождаемая ее нервозность. Его не город тревожит. И не вопросы, касающиеся судьбы мира. Хотя и это, конечно, тоже. Но тут что-то другое.