Обскура Сомния

Глава 9. Воспоминания и дым

Архив всегда связывался в моей голове с ощущением места, где движение остановилось.

Несмотря на достижения в технологическом оснащении Базы, это место мало походило на современные компьютерные классы и лаборатории, словно замерло, застыло во времени, приняв на себя образ своих предшественников. Если не внешностью, то внутренней сутью.

Я помнила, что маме часто приходилось ходить в библиотеки, по своим учебным нуждам, а маленького ребенка, которым я являлась, сложно было оставить одного дома, поэтому она брала меня с собой.

И хоть воспоминания эти были смутными, больше похожими на невнятный образ солнечной пыльной дымки, бьющей в высокие окна, и аромат нагретого дерева, они прочно ассоциировались у меня с Архивом. Пропитывали здесь насквозь даже стены.

В читательском зале все было точно так, как запомнилось в детстве по запахам: старая бумага, полированная тысячами пальцев, клейкие, рассыпающиеся от старости и неосторожности читающих корешки книг, сонная духота замкнутого, изолированного и скучного помещения, лакированные длинные столешницы и изогнутые лампы с простенькими пластиковыми абажурами. Разница лишь в том, что теперь я направлялась сюда вполне добровольно.

Зал никогда не пользовался большой популярностью, но выбирая из огромного количества свободных мест, я все равно сажусь в дальний угол, возле окна, как будто кто-то может мне помешать. Дотрагиваюсь до глянцевой панели, встроенной в плоскость стола, и экран вспыхивает приветливой надписью: «Добро пожаловать в информационную систему корпорации O.S.!»

Я смахиваю ленту меню.

Ботанический атлас.

Название, автор. Год выпуска. Число страниц с цветными иллюстрациями.
Все растения собраны в группы, по окраске соцветия. А вот как мне понять, где именно искать, если трава была вся — иссушенная, желтая, чуть подвявшая под напором крадущихся с севера дождей?

Уже прошло время, когда дожди лили неделями, не прекращая месили землю в тугую, пружинящую грязь, а теперь на смену им скоро придут холода, выморозят все, укроют почерствевший мир хрусткой снежной известкой. И наступит зима — долгий анабиотический сон всего живого.

Или умирание...

Я пережила здесь долгих десять зим — пронзительных, клубящих, одиноких, не согретых ничем, кроме собственных отчаянных надежд да остатков воспоминаний.

Воспоминания...

Одна из первых ночей этой первой, страшной зимы запомнилась мне звенящей хрустальной тишиной, из тех, которые случаются только на рассвете, когда все люди как раз погружаются в глубокий, спокойный сон. Меня разбудило как будто дуновением ветра или тихим шепотом незнакомого голоса. Я вскочила. В синеватых, кисельных сумерках комната выглядела знакомой, неправдоподобно большой, но не пустой. Еще несколько десятков мирных посапывающих дыханий ощущались рядом со мной. После эпидемии нас – детей – распределили по общим спальням будущей Базы, в которую превратится инновационный центр.

Сквозь незашторенное окно проникал в комнату стылый, холодный свет. Белые мушки кружились в воздухе, плавно оседая на изрядно припорошенную землю, делая ее одного цвета с небом. Вчерашний ветер нагнал слоистых, как влажная вата, сероватых бледных туч, но теперь его не было. Только кружащая легкая тишина. Первый снег. Волшебный момент единения земли и неба.

Забравшись на подоконник, я долго и восторженно всматривалась в волшебный медленный танец снежинок, на мгновение забыв о всем, что произошло так, как умеют забывать только дети, еще открытые радостям происходящего намного больше, чем горю.

Идиллии неба и земли изрядно мешали торчавшие тут и там и как-то разом почерневшие без своих владельцев дома, и среди их стенок я не сразу различила еще одно движение, происходящее на небе. Клубящий безжизненный черный столп дыма, поднимающийся к небу. Очень черный, густой, контурный. Мертвый...

Только потом, много лет спустя, я узнала, что оставшиеся после эпидемии тела, которые некому было хоронить, сжигали в печах местного фарфорового завода, чтобы избежать распространения заразы через почву и речную воду.

Ни церемонии прощания, ни надгробной речи, ни слез, ни эпитафии. Только черный дым валит в густом, застывшем, как студень, небе. Почему-то в том сыром, стылом, насквозь звенящем от не сонной – мертвой – тишины, гигантская, не рассеивающаяся колонна дыма, уходящего в небо, казалась мне совсем черной. Почти угольной. Словно нарочно выделенной посреди безмятежного снежного пейзажа.

Возможно, именно из-за этого нашего решения избавляться от тел погибших таким способом теперь существует опасность, что мира за пределами Стены на самом деле больше нет. Что, если вопреки всем ожиданиям, вопреки несовместимым с жизнью температурам печи, инфекция все-таки осталась существовать и продолжила свое распространение? Что тогда случилось с другими городами? С остальным миром?

Дым...

Для апокалипсиса мы слишком неплохо живем, тебе не кажется?.. – звучит у меня в голове голос Хэнка. И это дает мне надежду. Действительно, даже с высокими технологиями, даже с таким мизерным населением городка, мы все равно не смогли бы оставаться автономными на протяжении такого времени. Да, у нас есть электричество, есть водопровод, теплицы с растениями – генно модифицированными, обильно плодоносящими, – мы многое научились делать сами, но все равно – отделаться от окружающего мира у нас не получилось бы.

Другой вопрос, что возможно, девочки-практикантки в столовой правы – раз принято решение об изоляции нас от внешнего мира, эпидемия приобрела новый поворот. Сделала свой второй смертельный круг вверх по спирали. И эта вторая волна – гораздо страшнее, чем даже жестокое заболевание, выкосившее население без каких-либо надежд на спасение.