Обжигающая грань

Размер шрифта: - +

Глава 21

Венера смотрит на меня недоверчиво прищурившись, но подчиняется просьбе, молча усаживаясь на край своей кровати. Она жестом указывает на стул у окна, однако, я сразу не решаюсь двинуться. 

Ноги плохо слушаются, руки ощутимо потряхивает. Я не иду, а скорее поступательно дергаюсь к стулу. Должно быть, моё взвинченное состояние заметно со стороны, иначе девчонка давно бы уже поторопила. А она терпеливо ждёт. 

Сознаться в своём главном промахе оказывается слишком тяжело. Я бесконтрольно ерзаю на стуле и катастрофически не представляю с чего начать: что стоит осветить, а что оставить при себе. Есть ли смысл ворошить ту часть правды, о которой кроме меня никто не знает? 

Нервно сглатываю, делаю глубокий вдох и, бросив на серьёзное лицо девчонки опасливый взгляд, заставляю себя наконец открыть рот. 

Но после первых двух корявых сбивчивых фраз, я отыскиваю глазами упомянутую ранее фоторамку и, сфокусировавшись на ней, выпадаю из реальности, выливая на девчонку воспоминания, которые не дают мне спокойно дышать последние двенадцать лет.

Я рассказываю Венере всё предельно подробно. И про то, как её брат с парочкой друзей-отморозков, не распыляясь на словесные объяснения, жестоко отметелил меня накануне гибели. И про то, как я нагло соврал родителям, что неудачно свалился с мотобайка знакомого, на котором мне строго-настрого запрещалось кататься. 

Да-да! Долгое время я был послушным, можно даже сказать, образцовым сыном. «Илюша у нас - идеальный ребёнок!» - любила повторять мама, хвастаясь перед друзьями очередным моим достижением. 

И именно в тот день, когда я с трудом, еле разогнувшись, без единого живого места на лице, добрался домой, произошёл первый грандиозный скандал. Наказаний было много, но главным стал запрет выходить за пределы нашей калитки, что для меня - любителя тайно порисовать в тихом местечке на лугу, оказалось неприемлемо. 

Я впервые пошёл наперекор до конца, бездумно рассорившись с родителями, и на следующий день просто сбежал из дома, насколько это позволяла ноюще-режущая боль по всему телу. Но меня больше беспокоила кровоточащая рана в душе. Предательство Лены никак не вязалось с её совершенным, выдуманным мною образом самой лучшей девушки. Она ведь знала, что я созрел признаться в своих чувствах и даже подала надежду, попросив сделать это в особенном месте, которым в итоге оказался заброшенный дом - ловушка. Дубцова заманила меня туда не дрогнув, загадочно улыбаясь по пути, хотя прекрасно осознавала, чем для наивного паренька закончится этот поход. 

Я был чертовски зол, рассержен, подавлен и разочарован. Моральное и физическое унижение не шло в сравнение с горечью от безответной любви, прорвавшей в груди огромную дыру. 

Хотелось, истошно вопя во всё горло, удрать от собственных ядовитых чувств, и найти безлюдное место, в котором получится выпустить удушающие эмоции наружу. 

И я шёл, не задумываясь о том, куда иду, стараясь не останавливаться. Крайне досаждала правая нога, опираться на которую становилось всё невыносимее. Но я не сдавался: упрямо дохромал до луга и поставил себе цель доковылять до дальнего озера. Оно всегда пугало меня, одновременно завораживая. Возникло стойкое желание нарисовать именно этот водоём. И это желание привело меня к Ивану Рыльскому.

Я сразу узнал его в дико испуганном, беспомощном парне, судорожно бултыхающемся далеко от берега. И, мне кажется, Рыльский тоже узнал меня, когда всё же успел набрать в легкие воздух и попросить о помощи. 

Ни единой мысли о мести не возникло в моей голове, но меня парализовало ужасом - состояние аффекта оглушило и ослепило. 

Понятия не имею, как долго я бездействовал, на сколько жизненно важных секунд, а может и минут, замерев отключился, безвозвратно упуская возможность спасти человека. 

Очнулся ошалелым, стоя по колено в воде, но Иван из виду уже пропал. Только тогда я смог пошевелиться и, забыв про все свои физические увечья, понёсся звать на помощь. 

Первый попавшийся мне на пути мужик какого-то хрена решил, что я его разыгрываю, но на мой крик сбежалось и несколько адекватных человек, которые отреагировали, как полагается.  

Я не смог уже заставить себя вернуться на то озеро, находясь в глубокой прострации, но вскоре к нам домой наведалась полиция. Сообщили, что Ивана откачать не удалось, и расспрашивали о том, что я видел. 

На тот момент меня охватила паранойя: я был уверен, что подозреваюсь в убийстве Ивана, и скоро начнутся допросы, как в фильмах. Поэтому, трусливо промолчал о своей заминке на озере, уверив полицейского, что сразу кинулся за помощью.

Никому до Венеры я не признавался, что скрыл часть правды. Даже своему психотерапевту. Но эта чёртова правда до сих пор грызёт, периодически измываясь надо мной в ночных кошмарах или накрывая приступом паники. Она не дает забыть об утонувшем на моих глазах парне, которому так и не стукнуло девятнадцать.

Это нестерпимо давящее чувство вины - мой личный крест до конца дней. И навечно оставшийся без ответа вопросы: почему я не прыгнул за ним в озеро? Что со мной произошло?

Да, к своему стыду, я до одиннадцати лет не умел плавать и до чёртиков боялся глубоких водоёмов. Спасибо за это родному дяде-идиоту, который додумался в детстве во время рыбалки столкнуть меня с пирса. «Жить захочет - поплывет!» - был его навеянный алкоголем и безмозглостью аргумент. 

Сколько бы родители после этого случая ни наседали и ни пытались пристыдить меня неумением плавать, я категорически отказывался заходить в воду дальше, чем по пояс. 

Но всё изменилось, когда над моей фобией посмеялась красивая рыжая девчонка - Лена Дубцова, и взяла на понт. Я психанул и по возвращению в город попросил маму записать меня в бассейн на секцию плавания. А через год с гордостью продемонстрировал свои навыке подруге-задире. 



Карина Верная

Отредактировано: 19.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться