Один из вариантов жизни

Рассказ четырнадцатый Реставратор

…Как только болезнь отступила, я пошла в Дом художника к Роману Ивановичу Рейну, чуть было не перевернувшему всю мою жизнь своей картиной. Мы не виделись года два, наверное, как раз со времени её написания.

Я знала его как неплохого живописца. Ещё несколько лет тому назад он писал маслом пейзажи, натюрморты, а иногда и портреты и вполне удачно продавал их местной интеллигенции, пока последняя вконец не обнищала и не перестала быть платёжеспособной.

Потеряв покупателя, Роман Иванович некоторое время зарабатывал, обновляя старые багеты, меняя обивку на стульях, креслах и диванах. Потом стал реставрировать и деревянные части мебели, всё более превращаясь из художника в реставратора. Но настоящих заказов долго не было – одна мелочёвка.

Встретив как-то на улице его соседку по мастерской, дизайнера Инну Николаевну Белодолову, я узнала, что наконец-то Роману Ивановичу попалась интересная вещь. Это был старинный шкафчик для письменных принадлежностей, своего рода настольное или даже походное мини-бюро. Оно состояло из множества разнокалиберных ящичков, каждый из которых имел своё назначение.

В одном, должно быть, когда-то лежали листы почтовой бумаги и конверты, другой был предназначен для письменного прибора с чернильницей-непроливайкой и пресс-папье (этот ящик был в чернильных пятнах), третий – для очинённых перьев, а позже, наверное, для перьевых ручек и карандашей. Было даже специальное место для спиртовки, на которой разогревали сургуч, чтобы запечатывать им конверты, и ещё несколько отделений, о назначении которых теперь можно лишь догадываться.

Весь шкафчик имел одну общую дверку, которая запиралась на замок. От старости или ещё по какой-то иной причине, она перекосилась и заклинила. А когда её попытались открыть, вообще дала трещину. В таком плачевном состоянии и попал в мастерскую этот музейный экспонат.

Со шкафчиком вышла одна история. Разбираясь в его хитроумной конструкции, Роман Иванович обнаружил потайной ящичек, а в нём – пачку пожелтевших писем, связанных лентой, некогда белой, но теперь уже тоже пожелтевшей. Это были послания некоего ловеласа к, видимо, соблазнённой им девице. И они оказались настолько откровенными, что Роман Иванович, бывший в свои пятьдесят два года отнюдь не монахом, читая их, то и дело краснел. Умел, чёрт возьми, автор прямо и точно излагать свои мысли!

Он даже хотел отправить письма в какой-нибудь эротический журнал, где они точно пригодились бы, но потом решил, что не имеет на них никакого права, и вернул вместе с отреставрированным шкафчиком его владельцу.

Я пожалела, что не увидела ни бюро, ни писем. Но сегодня почему-то была уверена, что в мастерской меня ждёт нечто ещё более интересное. И была крайне разочарована, когда, дойдя до двери, обнаружила её запертой.

Зная привычку Романа Ивановича вешать записку, если уходит надолго, я решила его подождать. И, устроившись на подоконнике в коридоре так, чтобы вход в мастерскую оказался в поле моего зрения, предалась размышлениям об одной из прелестей работы реставратора – неожиданных находках.

Я слышала, чаще всего – это старые газеты, которые, например, использовались в качестве прослойки между зеркальным полотном и задней стенкой трюмо. Реже попадаются письма или фотографии. Совсем изредка – бумажные деньги, векселя и облигации…

Но дальше в своих размышлениях я пойти не успела – к двери мастерской подошёл приятель Романа Ивановича художник Коровин. Он сообщил, что сегодня приходит сюда уже не в первый раз, но Рейна не видел и куда тот подевался – не знает. Он также сказал, что вчера в мастерскую Романа Ивановича привезли из краеведческого музея на реставрацию платяной шкаф. Первый его большой заказ – одного только аванса с лихвой хватило, чтобы отдать все долги, – и Коровин выразительно похлопал себя по карману.

Ждать больше не имело смысла, так что я решила прийти в мастерскую завтра. Хотя и было досадно, что не встретилась с Рейном – мне почему-то казалось, что его загадочное отсутствие связано с каким-то из ряда вон выходящим событием…

…Утром на мой стук дверь мгновенно распахнулась. На пороге стоял Роман Иванович в перемазанной красками рабочей одежде, держа в одной руке такую же грязную тряпку, а в другой – кисть. Он явно только что писал – вдохновенье ещё не покинуло его лица. Я попятилась, подумав, что не вовремя. Но он обрадовано махнул рукой: заходи!

Мольберт был пуст, но в углу повёрнутая к стене наклонно стояла какая-то работа. Разглядев название и дату, написанные на обратной стороне холста, я обрадовалась: неужели это мой портрет! Он начал его писать два года назад, но так и не закончил. Значит, многочисленные позирования, при одном воспоминании о которых у меня начала ныть спина, всё же не прошли даром!

Роман Иванович проследил за моим взглядом, но ничего не сказал. А я не спросила, потому что, оглядев мастерскую, не увидела шкафа, о котором говорил Коровин.

– А где же… – начала я.

– Ты слышала про шкаф? – сразу понял он. – Тем лучше, потому что только тебе я могу рассказать эту невероятную историю. Кофе? – добавил он, уже ставя кофейник на плитку.

Я вспомнила, что выскочила из дома без завтрака, и кивнула. Хотя мне не терпелось услышать историю шкафа, я не торопила Романа Ивановича, подумав, что профессия научила его всё делать аккуратно и основательно и, самое главное, никогда не спешить.