Ох, уж эта Натали!

Глава 3

3

Назавтра Полынский всё-таки застал Катерину в её трактире. Раз в неделю ей привозили заказ из города: чай, кофе, специи, вино, табак, мыло и другие товары, которые не производились в деревне. Так уж повелось, что Катерина заказывала всё не только для нужд своего трактира, но и на долю соседних помещиков, которым не с руки было отправлять кого-то в город за такой мелкой надобностью. Поэтому по пятницам в трактире бывало столпотворение: все приезжали забрать свой товар.

Николай тепло поздоровался с Катериной, обречённо выслушал её причитания, понимая, что без этого обязательного обряда не обойдётся ни одна деревенская тётка, и теперь пил чай за дальним столом, ожидая, когда хозяйка покончит со своими делами и присоединится к нему.

Ожидание затянулось более чем на час, самовар опустел, и Николай принялся перелистывать лежавшую на соседнем столе газету двухдневной давности, когда дверь трактира снова открылась и в залу вошла странно одетая девушка. На ней был новенький тулупчик из дублёной овчины, такие же рукавицы, новый цветастый крестьянский платок и валенки, но из-под тулупа виднелся подол поношенного платья французского кроя. «Барынин подарок», - решил для себя Полынский, лениво наблюдая, как она сняла огромные для неё рукавицы и огляделась, отыскивая глазами хозяйку трактира. Взгляд её пробежал по дальним столам и встретился с глазами офицера, сидящего за одним из них. Мужчина выглядел разомлевшим от горячего чая и сытного угощения, в позе его было что-то от объевшегося кота, а небольшие тёмно-русые усики это сходство только усиливали. Роста он был среднего, богатырским телосложением тоже не отличался, его можно было скорее назвать жилистым, нежели мощным. С каждым мгновением взгляд его, остановившийся на лице вошедшей девушки, менял выражение: из небрежно-скучающего превращался в удивлённо-заинтересованный.

Николаю сначала показалось, что это девочка лет четырнадцати, так спокойно, радостно и невинно было её лицо. Потом не думавший встретить в деревенском трактире такую утончённую красоту Николай изумлённо вскинул брови и увидел, что девушка залилась краской и, опустив глаза, торопливо зашагала в сторону кухни.

Примерно через четверть часа Катерина, снявшая передник и оправившая на себе платье, внесла новый самовар и поставила его перед Полынским.

- Ну вот, Николай Иванович, теперь никто не помешает нам и побеседовать всласть.

- А девушка… - хотел спросить Николай, но Катерина махнула рукой:

- Она через кухню ушла: оттуда грузить удобней.

Николай хотел было спросить, кто это такая, но, заметив лукавый блеск в глазах трактирщицы, промолчал.

С тёткой Катериной у Николая были свои, особые, отношения. Сколько он себя помнил, она была единственной из людей низшего сословия, кто обращался к нему на «ты». В детстве он знал её цветущей красавицей, едва перешагнувшей тридцатилетний рубеж. Обычно крестьянки к этому возрасту выглядели почти старухами, изнурёнными тяжёлой работой и частыми родами, но на Катерине и сейчас, спустя два десятка лет, мог задержаться взыскательный мужской взгляд. Григорий со своим воспитанником, совершая конные прогулки, заезжал на станцию за почтой, а потом они обязательно завтракали в её трактире. Хозяйка всегда расцветала в улыбке, едва завидев румяного Коленьку на пороге своего заведения, и глаз от него не могла оторвать всё то время, пока он находился здесь. Иногда, провожая своего любимца, она отворачивалась и украдкой промокала слезу; тогда мальчик соскакивал со своего коня и обнимал обеими руками её пышную фигуру, прижимаясь щекой к её мягкому животу. От Катерины всегда пахло сдобой и корицей, и от этого запаха ему хотелось плакать. Но будущему офицеру плакать не полагалось, поэтому он успокаивал и её, и себя:

- Не плачь, Катерина, я ведь ещё приеду. Хочешь, я для тебя песню выучу, французскую или немецкую?

- Ты лучше русскую выучи, Николушка, - улыбалась Катерина, наталкивая в карман его курточки конфет, специально выписанных из города, и потом долго смотрела вслед Григорию и мальчику, пока они не скрывались за ближайшей рощей.

Студентом, изредка приезжая в поместье, Полынский обязательно навещал Катерину и, хоть и стеснялся уже обниматься, не мог долго удержать важного столичного вида и уже через несколько минут взахлёб рассказывал о петербургской жизни. И потом, бросив университет после смерти жены и сына и решив поступить на военную службу, приезжал попрощаться со своей названой тёткой.

Родители Николая никогда не навещали Катерину, да и она их тоже: общение с людьми не своего круга в доме не приветствовалось. Но мальчику никто не запрещал ездить к ней. Однажды Коленька услышал обрывок разговора родителей, в котором матушка грустно сказала отцу:

- Да, я иногда ужасно ревную, но я не могу отнять у неё и эту радость… рука не поднимается…

И вот сейчас Полынский, почувствовав знакомый коричный запах, вдруг подумал, что напрасно он утверждал, будто его никто не ждёт в родной деревне, что здесь ещё остались люди, которым он дорог, и которые дороги ему: Григорий, Берги, Катерина… и почему-то вспомнилась незнакомая девушка в цветастом платке.

За самоваром Николай с Катериной по старинке разговорились, и он решился наконец задать вопрос, который много лет не давал ему покоя:

- Катерина, - вдруг резко перешёл он от армейских баек к серьёзному тону, - скажи мне честно, как на духу: я тебе кто?

Улыбка её тут же погасла, и женщина, опустив чашку на блюдце, стала теребить бахрому своей шали.