Операция «специальная доставка»

Размер шрифта: - +

Часть вторая. Врасти в будущее


Дневник Даши Галаниной. Третьи сутки

Стыдно сказать, но свой первый день в будущем я почти не вставала с постели. Да не день, не сутки даже, а целых тридцать шесть часов. Последние часы моей прежней жизни — томительное ожидание, бурный побег и небывалый, ни с чем не сравнимый переход из одной реальности в другую — я даже усомнилась было, не конец ли это вообще, не лукавые ли знамения при переходе в посмертие! — короче говоря, всё это так измотало меня, что я совершенно не запомнила, как мы шли в карантин. Это было, видимо, где-то недалеко от того сумрачного ангара, где мы оказались после переноса; я не помню, чтобы мы шли долго. Я шла сначала довольно уверенно, но в какой-то момент просто не смогла больше, чуть не села на пол. Техники предложили что-то — Ким перевёл, что они предлагают прикатить кресло на колёсиках и просят прощения, что сразу не додумались; но он сказал им, что не надо, и взял меня на руки. Он и сам был не так чтобы очень бодр, но нести меня ему пришлось недолго — мне даже жалко стало, что так недолго, потому что это было очень приятно: быть у него на руках. И вот мы оказались в каком-то помещении, которое я поначалу толком не разглядела. Потом он объяснил, что это не гостиница, не квартира — просто в служебном отсеке их оперативного центра собрали подобие гостиничного номера из двух комнат и санузла, чтобы можно было всё помещение, всё оборудование, всю мебель и вообще все вещи полностью продезинфицировать для нашего заселения.

Я вообще плохо помню первый вечер. Когда мы прилетели (я знаю, что мы никуда не летели, но мы уходили с Земли — и оказались не на Земле, а совсем в другом месте), по местному времени был четверг, девять вечера. Техники занесли наши сумки в карантин и тут же ушли, а Ким сделал вот что: там в первой комнате была стеклянная стена — он полностью закрыл её изнутри тёмными шторами, чтобы из коридора не просачивался прохладный желтовато-зеленоватый свет. Я сидела на удобном диванчике, на который он меня посадил, и заплетающимся языком сказала, что я бы тут и прилегла бы. Но Ким не дал, за что я сначала попыталась было на него обидеться. Знаю за собой эту детскую способность легко и не по делу обижаться, когда я устала и хочу есть — но я ничего не могла с собой поделать, силы кончились. Ким не обращал внимания, он как-то сразу научился обходить эти мои обиды — иногда удачно, иногда довольно топорно, но, во всяком случае, не пытаясь взывать к моему здравому смыслу, который в этом состоянии не работает. Он придвинул к диванчику стол на колёсиках, буквально в пару минут развернул на нём какую-то еду и стал уговаривать меня поесть, рассказывая, что из-за карантина мы пока можем есть одни консервы, это не очень вкусно, но он обещает: как только у нас будет первый свободный вечер вне карантина, он отведёт меня в настоящий ресторан поесть самой замечательной еды, хотя он совершенно уверен, что мне и сейчас будет вкусно, потому что, во-первых, мне совершенно необходимо поесть, чтобы мне не стало совсем уж плохо, а во-вторых — разве могут быть невкусными даже консервы, если их подать с любовью?

Слово было сказано, и я, кажется, минутку-другую поплакала. Потом я что-то говорила ему, несвязное и глупое, а он меня буквально с ложечки кормил.

Надо сказать, было действительно вкусно. Кстати, я вспомнила, что именно он готовил для меня тогда, в тот самый первый вечер. Куру. Где он в Ленинграде без прописки и талонов добыл куру? Неужели на Сытный рынок ездил?..

Потом я, честно говоря, уже ничего толком не помню. Следующие сутки я только время от времени открывала глаза и обнаруживала, что лежу в дальней, не имеющей окон комнате на огромной кровати среди множества очень уютных одеял и подушек. Свет иногда был — тусклый, откуда-то из угла, и там, в углу, сидел Ким в белой футболке и смешных красных трусах и что-то делал за рабочим терминалом; но чаще света почти не было, и тогда Ким был рядом, большой и тёплый. Иногда он спал, забавно сопя, а я лежала, свернувшись, у него в руках и постепенно опять проваливалась в сон, убаюканная его теплом и мерным дыханием; иногда он не спал — ну, тогда и я не спала. Раза два за эти сутки, а может — и три, мы опять ели. Он приносил мне еду прямо в постель, я сначала чувствовала себя неловко, но потом привыкла.

Потом мы встали, и он учил меня пользоваться душем — здесь под словом «душ» скрывается целый агрегат, в который входишь, как в шкаф, и с непривычки мне самой действительно не удалось бы даже пустить воду. Потом мы оделись — опять в то, в чём прибыли. И стали ужинать. Или обедать. Но скорее ужинать: было опять девять вечера.

И только тут я узнала, что со мной уже не совсем тот Ким, с которым я прошла через хроноперенос.

Пока я спала, произошло слияние энергомассы и оригинала. В первую секунду мне стало нехорошо. По спине пополз холод. Я спросила его, как это было: пришло ли его настоящее тело к нему само, или его принесли техники?

Тут он взял меня за руки и попросил посмотреть ему в глаза.

Это был он. Он всё помнил, он знал каждую секунду того, что у нас было вместе, и каждую складку моего тела. Ничего не изменилось. Просто часть атомов его настоящего тела сменилась другими атомами — теми, которые пришли со мной из прошлого. Но при этом даже свежий загар — у него там, в Питере, немного загорело лицо на июньском солнце; даже та царапина на плече, которую он по моей милости получил в последние минуты в Ленинграде — я помнила, как он ойкнул, неудачно пробежав с сумками по коридору, когда мы второпях (из-за меня!) собирались, и видела неглубокую, почти не кровоточащую, но заметную царапину, которую нечем было продезинфицировать — даже она была на месте. На подкладке рукава его пиджака, который он надел уже после хронопереноса, остались следы нескольких капель крови. На плече была царапина — точнее, красноватая ссадина с несколькими запёкшимися каплями на коже.



Кирилл Мошков

Отредактировано: 05.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться