Определяя твою суть

24.

Проснулась я от жуткого грохота снизу. Подскочив на ноги, кубарем побежала на кухню — в чём мать родила.

Ерид стоял посередине комнаты с широко распахнутыми глазами и ошарашенно оглядывал пространство. Под ногами валялись осколки стеклянных сосудов из опрокинутого ящика и пара свитков, половина посуды разбилась при падении.

— Что ты сделала с моим складом?! — впервые закричал на меня профессор, надвигаясь, словно Титаник на ледяную глыбу.

— Убрала, — честно ответила я и съёжилась под напором его сверкающего взгляда.

Я прибралась здесь давно, но учитель был так поглощён уроками и изучением шерсти лемиды, что не заметил моих нововведений. Теперь он вспомнил про свой склад и пришёл «закинуть» ещё мусора.

— Кто тебя просил, женщина?! — орал мужчина, нависая надо мной и размахивая руками.

Он явно не понимал, как свалка превратилась в аккуратную кухню. Его взгляд метался по комнате, бегал по кругу, ощупывал каждый предмет. Пока он приходил в себя и свыкался с мыслью, что теперь у него есть настоящая кухня, я направилась к себе, радостно помахивая хвостом. Меня забавляла реакция профессора, а Маська была в восторге от своего «хулиганства». Она ведь всего лишь котёнок, хоть и двухсотлетний.

Из одежды у меня было несколько ученических форм Теры: четыре летних и столько же зимних — их принёс Ерид бедной голой сиротинушке. Ещё он дал жилет из плотной ткани, чтобы мои особенности не бросались в глаза под рубашкой. Профессор поделился и парой своих вещей, но они мне пока были велики — я носила их дома.

Но сейчас я не смотрела на светлую ткань, разложенную на стуле. Моё внимание привлёк блеск золота на столе.
Осторожно, будто боясь спугнуть видение, я коснулась монеты. Она оказалась холодной, но сомнений не оставалось — деньги настоящие!

— Откуда такое счастье? — спросила я у пустоты и тут же обо всём забыла.

Я перебирала свои первые деньги и вдруг ощутила что‑то странное. Где‑то глубоко внутри, в самой дальней пустоте души, которую я старалась забыть, — там, где гнездились обида на прошлую жизнь, дрожь от ненависти и злоба на несправедливость, — что‑то шевельнулось. Этот хлам, который я старательно игнорировала, вдруг отозвался лёгким уколом. Не злобой, не местью, а… радостной грустью.

Руки замерли над золотом. Мне казалось, что если я возьму монеты, то забуду про чувство несправедливости, которое так долго несло во мне. Но я не собиралась отказываться от него — я с радостью приму эти деньги! Растранжирю до последнего медяка и забуду про эту странную подачку! Пусть кто‑то и сжалился надо мной, но я не желаю чувствовать благодарность к незнакомцу!

Схватив монеты, я запихнула их в карманы. Моих маленьких ручек не хватило, чтобы удержать всю горку, поэтому я несколько раз резко распихивала золото, пока не спрятала последний кусочек. Только тогда мой взгляд прояснился.
Я смотрела вперёд и с трудом сдерживала подступившие слёзы. Кто тот человек, что пожалел меня? За что мне это богатство?

Кошка не могла разобрать ароматов, идущих от денег — их было слишком много. Но отчётливо ощущались нотки мяты и морозной вишни. Странно, но вся моя комната тоже пропиталась этими запахами. Наверное, Пугало опять лазил повсюду и жутко меня этим раздражал.

На столе остался лежать браслет. Я внимательно его рассмотрела. Большие обсидиановые камни манили своей тьмой. Мне казалось, что этот браслет — часть моей искалеченной души. Тьма в камнях звала светом далёких звёзд, будто кто‑то смелый оторвал кусочек ночного неба и придал ему форму украшения. Светлые знаки складывались из «собранных» звёзд, а всепоглощающая тьма пыталась скрыть едва заметные искорки. Смотря на эти символы, я почувствовала грусть и боль, будто чья‑то сломанная судьба передалась мне.

Ни секунды не сомневаясь, я надела браслет на руку.

— Никому его не отдам, — решительно прошептала я и стала быстро одеваться.

Прохор снова жестоко издевался над полусонными учениками, заставляя вырабатывать нормы взрослых воинов. Он пытался сделать из хилых подростков крепких мужчин. Мальчишки уныло сопели, но старались не злить гнома‑садиста.
А мне нужны были сила и ловкость, чтобы выжить в этом безумном мире. Я связалась с убийцами и сама замарала руки кровью. Девчонка в академии для парней — один промах, и неизвестно, как меня накажут. Ерид пока молчит, потому что его интересует лемида. Чтобы заявить о себе как о богине, я должна стать кем‑то!

— Я — личность! — придушенно пробормотала я, вновь упав от усталости в пыль.

— Чего? — Артозий протянул руку, чтобы помочь мне встать.

— Сам, — отказалась я от помощи и снова свалилась в грязь.

Конечности дрожали от перенапряжения, руки не слушались. Даже кошачья сущность не помогала выдерживать эти нагрузки.

— Дают — бери! — Този резко поднял моё тело и, толкнув в спину, дал пинка для ускорения.

— А если бьют? — выдохнула я, когда Лым поравнялся со мной.

— Отец говорил, что все отвечают за свои действия, — натужно выдыхал он слова. — Если бьют, ответь так, чтобы запомнили этот урок…

Не успел он договорить, а я уже поставила ему подножку. Парень свалился на поле, а я стояла над ним и улыбалась, продолжая бежать на одном месте.

— Надеюсь, ты запомнил, что бить меня не стоит, — выдавила я, мстя за пинок.

— Быстро учишься, — усмехнулся друг и, резко подскочив, кинулся за мной со словами: — Теперь я буду «учителем».

Мучительная утренняя экзекуция Прохора превратилась для нас в увлекательные догонялки. Внезапно открылось второе дыхание, усталость после «зарядки» исчезла. Маська радовалась игре, не позволяя так просто себя поймать. Она выкручивалась, хитрила, выгибалась. Я чувствовала себя акробаткой: кувыркалась, делала сальто, прогибалась в мостике, складывалась в калачик, садилась на шпагат — всё это время дразня уставшего Този.

Весь класс ушёл купаться, а я побежала к себе, чувствуя, как кошка шевелится под кожей. Мы были довольны! Небывалая мощь струилась в теле, щекоча каждый капилляр. Впервые я ощущала себя настолько близкой к животной сущности.