Определяя твою суть

27.

Мне снилась мамина квартира. Тишина двухкомнатной квартиры и едва уловимый запах её волос. Она была солнечной, ласковой женщиной. Казалось, ничто не способно омрачить её радостное и немного уставшее лицо. Только я могла довести её до слёз…

Я никогда не соглашалась с ней и винила за уход папы. Почему‑то мне казалось, что именно она виновата в этом. Я сбегала из дома, обижала её, ругалась — пока не увидела её медицинскую карточку. Тогда я училась в восьмом классе и мало разбиралась в медицине. Но страшные, непонятные слова стали для меня моментом, который перевернул всю жизнь.

Читая кривой врачебный почерк, я вспоминала, как мама делала всё, чтобы каждое лето я отдыхала на море, в горах или просто на природе. За всё время, что мы жили вместе, я ни разу не замечала признаков астмы. В нашей аптечке не было ни одного препарата от удушья, никаких приборов для дыхания. Она всё это прятала и оставалась в загрязнённом городе, пока я наслаждалась чистотой и красотой далёких уголков земли. Она боялась, что и я начну мучиться.

Узнав о болезни, я решила поступать в медицинский институт. Но резко взяться за учёбу оказалось непросто. Годы, которые я упустила, сказывались на каждой оценке, а лень нападала всё чаще. Потом я познакомилась с парнем и стала реже бывать дома. Однажды я отключила телефон на двое суток и не знала, что меня ждёт на пороге родного дома…

Меня встретила тишина: мерный гул холодильника, солнечные лучи, просачивающиеся сквозь шторы, привычная чистота и уют. Аромат дома был чуть омрачён долей горечи, но всё равно это была картина ласковых стен квартиры и ощущение, что меня будут ждать несмотря ни на что.

Именно эти воспоминания снились мне и сейчас. Чистота, уют, родительское тепло, витающее в воздухе, словно солнечные лучи, тянущиеся ко мне из каждого окна… Я стою в тёмном коридоре и не решаюсь сделать шаг. Хоть я и была зла на маму, но всегда знала: она продолжит мне улыбаться. Что бы я ни делала, как бы ни беспокоила её, она всегда спешила ко мне, едва услышав мои шаги, и, увидев меня, едва слышно бормотала: «Родная моя».

За годы своего несносного поведения я научилась улавливать даже движение её губ. Мне хватало взгляда в её добрые глаза, чтобы понять: я для неё — всё. Я знала, что даже просить прощения не придётся: меня накормят, прижмут к себе… И всё равно я всегда уходила из её объятий.

Но сейчас… Тишина обычной квартиры и тревога где‑то в глубине сердца. Зайдя в её комнату, я увидела, что кто‑то в спешке собирал вещи. А ещё — блокнот, по которому мама обычно меня искала. Страницы были исписаны её рукой. Она заполняла эту тетрадку, выпытывая номера моих подруг, а иногда сама тайно проверяла мой телефон.

На последней странице тоже были номера — местных больниц, милиции и даже морга. Мама всегда носила блокнот с собой, боясь, что я, как и раньше, найду его и разорву в порыве злости. Я пыталась доказать, что давно выросла и не позволю за собой следить. Она прятала эту книжечку у сердца, пересматривала её, как Библию, добавляла новые номера, вычёркивала старые. Её мелкий, заботливый почерк на этих белых листах напоминал мне ограду могилы. В остальных тетрадях даже буквы сияли счастьем и дарили солнечную улыбку…

Я боялась этого сна и не хотела видеть продолжения, поэтому постаралась проснуться.

Мои глаза не хотели открываться. Нет, тело не болело, не ныло — его просто «не было». Я не чувствовала ни тяжести, ни движения воздуха, ни кровати подо мной. Но «видела» всё! Странно, но мне казалось, что глаза зависли где‑то над лбом — поэтому я видела палату и даже себя. Моё тело лежало на кровати и, казалось, светилось изнутри. Волосы были почти белыми, но с каждым моим вдохом темнели, а некоторые пряди окрашивались в ярко‑бордовый. Пока я дивилась этому феномену, вошли Ерид и… Кюри? Разве в академию могут попасть женщины?

— Лекарь уже осмотрел вашего… хм, сына, — запнулся профессор, потирая руки и поправляя некий жетон с изображением дохлой лягушки. — Ничего страшного с ним не случилось. Да, с ним… — он сделал акцент и пристально взглянул на атаманшу.

Мне казалось, что из всего сказанного она услышала лишь «всё хорошо». Женщина не реагировала на недвусмысленные намёки Ерида и просто смотрела на моё спящее тело. Кюри стояла рядом с кроватью и, казалось, размышляла над чем‑то очень важным. Сквозь толстый слой косметики нельзя было разглядеть её истинное лицо, но чувство её беспокойства настораживало Маську. Кошка даже попыталась вильнуть хвостом и дёрнуть ушами, чтобы порадовать эту странную атаманшу.

— Ерид ель Ваго, — резко заговорила «мама», — я поняла, что лекарем были вы.

Профессор даже слегка вздрогнул от её голоса. Он тряхнул головой, соглашаясь, и забыл намекнуть про мой пол. Сейчас он смотрел в лицо решительной женщины, которая отважилась на нечто пугающее. В ней не было ни капли страха — лишь яростный и пугающий блеск вертикальных глаз. Сам её облик напоминал животное, готовое защищать свой дом и своих детей.

— Ерид ель Ваго, мне неважно «как», но она должна оставаться на территории академии Теров! — она не просила, а приказывала, забыв, что разговаривает не с наёмниками. — Эта школа — самая защищённая во всём Арусе, и никто из посторонних не сможет в неё проникнуть! Они не тронут мою дочь, а Анна научится защищать себя и близких!

Мужчина опешил. Он и раньше понял, что девчонку спрятали, а не отправили учиться, — понял это с того момента, как узнал о её облике и поле. Лемида — ценнейший материал для большинства мудрецов и исследователей. Чего только стоит одна её шерсть! Но сейчас в глазах матери была решимость, ярость и беспокойство. Она не умоляла, не падала на колени со слезами, а просто дала понять: Анну из академии смогут выкинуть лишь после её смерти.

Тёплая женская рука в перчатке обхватила грубую ладонь профессора. А когда он ощутил что‑то маленькое, женщина отстранилась.

— Вы ведь её классный руководитель — позаботьтесь о Мисе.

В мужской руке лежал небольшой, но ценнейший артефакт. Он поблёскивал краями, хотя сам был просто чёрной монетой. Но эта безделушка заставила профессора задрожать. Его глаза загорелись жаждой, и «монетка» тут же исчезла в кармане.