Определяя твою суть

41.

Что чувствует человек, потерявший всё? Не просто дом или работу — а буквально ВСЁ?

Говорят, души перерождаются, но не помнят прошлых жизней. Сохраняют лишь отголоски — привычки, черты характера. Но когда ребёнок только появляется в новом мире, рядом всегда есть взрослые — они влияют, меняют, перекраивают саму суть души.

А что, если ты помнишь прошлую жизнь? Если переродился уже сформировавшейся личностью? Наверное, сначала — пустота.

Я была пустой. Мне было всё равно на себя, на свои действия. Я болталась в минутах и днях, как лист на ветру. Помнила о смерти — и хотела окончательно уйти из этого мира. Это чувство незавершённости осталось до сих пор. Каждый раз, когда я не вижу выхода, во мне просыпается желание умереть.

Но когда «пустой смертник», вроде меня, впервые попадает в это место… вдруг вспыхивает острое, почти болезненное желание ЖИТЬ. Не просто существовать, как эти больные, выброшенные за черту города люди, а жить — по-настоящему, в полную силу!

Мы с Този стояли у ворот, когда увидели Айру. Молчаливая, серьёзная, она протянула нам свёртки и коротко приказала переодеться. Её решимость не оставляла места вопросам.

Меня поразило, как она изменилась. Вместо привычного водопада кружев и бантиков — простой, но добротный костюм для верховой езды. Вместо замысловатой причёски — скромный пучок. Този, конечно, ничего не заметил. Мужчины… они никогда не видят деталей, сколько ни старайся.

Нам тоже предстояло переодеться — в потрёпанные костюмы, которые висели на нас мешками и совсем не радовали глаз. Я даже затосковала по своей форме Теры.

— Я думала, вы крупнее, — пробормотала Айра, нервно оглядываясь по сторонам. Было ясно: она боялась, что нас заметят вместе.

— Мы куда-то идём? — подтолкнула я её к ответу.

Девочка кивнула и поспешила к невзрачной повозке. Я сразу поняла: это наёмный экипаж, а не семейная карета. Обветшалый кубик, в который нам предстояло сесть, тащил полупрозрачный двухметровый фазан с обстриженным хвостом. Птица выглядела измотанной и проводила нас жалостливым взглядом.

Разговор не клеился. Даже вечно неугомонный Този молчал, зализывая раны — он лечил себя руками и иногда морщился от боли. Я старалась не смотреть на Айру. Не знала, что сказать, и боялась её реакции.

По их с мамой правилам я — самый жестокий человек на свете. Наверняка мать рассказала дочери всё в самых мрачных красках. Тогда почему Айра взяла меня с собой? Влюблённость легко превращается в месть, когда чувствуешь опасность — я это знала не понаслышке. Она могла позвать Артозию — я бы поняла. Но меня?

Или она не поверила матери? Верит мне? Бред. Айра знает меня лишь по редким встречам, и ни одна из них не выставляла меня в лучшем свете.

Мы ехали долго, в полном молчании. Один раз нас остановили, чтобы проверить бумажку у извозчика. Остальное время поглотили тяжёлые мысли и пелена непонимания. Потом появился запах — гнилых тел, смрад. Попутчики его не чувствовали, а я расчихалась. Айра отдала мне носовой платок — он пах приятно, и это немного успокоило.

Наконец повозка остановилась. Айра не позволила нам открыть двери и заговорила:

— Моя мама запретила мне общаться с вами. — Она не смотрела на нас. — Но я не хочу возвращаться к своим привычным дням. Мне с вами весело, забавно. Вы никогда не сидите на месте. — Она обвела нас взглядом и натянуто улыбнулась. — Единственной дочери чиновника этого никогда не испытать. Ваши приключения пронзают меня до самой сущности, и я чувствую, как во мне всё меняется. Я благодарна вам двоим, несмотря на все выговоры и заверения мамы. — Айра достала из сумочки подвески и, смущаясь, протянула нам с Този. — Я недавно читала, что лучшие защитные амулеты для дорогих тебе людей делают самостоятельно. Поэтому не бойтесь — теперь эти амулеты предупредят вас об опасности. — Её щёки порозовели, но в глазах читался страх. — А ещё… вы мне должны помочь.

Я не успела рассмотреть подвеску на своей шее — двери открылись.

Если в душе сомнения и тревога, лучше всего оказаться на самом дне жизни. Когда ненавидишь ситуацию или не видишь смысла в своих действиях, нужно попасть в мир, полный горя. Где каждый обречён, но всё равно пытается жить.

Именно так я описала увиденное.

Грязь, в которой люди от животных отличались лишь общими понятиями. Глаза, сверкающие отчаянием из-под грязных комков на голове, — глаза, жаждущие жизни. Запах смерти и болезни со всех углов. Понимание: это конец, и ты медленно умираешь, боясь сделать следующий вздох — вдруг он станет последним. Здесь даже шаг — борьба между жизнью и смертью. И каждый человек, которого я видела, наполнял меня горем… но счастливым горем.

Я ощущала непередаваемую радость от того, что ЖИВУ. Не болею, не копаюсь в грязи, не ищу еду, не вижу, как умирают мои близкие.

Мы были в самом настоящем НИЗУ. В ЯМЕ, из которой обречённые никогда не смогут вырваться. Где даже такие, как мы, казались пришельцами с другой планеты.

— Это Мор, — раздался голос за нашими спинами.

Айра накинула на лицо повязку и протянула нам такие же. Мы надели перчатки — она заранее выдала нам полные комплекты защиты.

— Простые люди называют это место Свалкой, — продолжила девочка, неуклюже стоя в грязи и едва не падая — Този поддерживал её под локоть. — Обычно здесь людей меньше, но по королевству ходит болезнь. Заражённые медленно умирают, разлагаясь на глазах у родных, и заражают их. Поэтому больных отправляют сюда — здесь уже заражать некого, все прокляты. — Её голос был ровным, но глаза опущены в землю. — Старшие говорят, что это место — спасение для здоровых. А чтобы очистить совесть и не выглядеть скотиной в глазах народа, богатые направляют сюда немалые суммы. Только здешних больных никто за людей не считает. Это твари, которые просто умирают. Им запрещено выходить отсюда, а если кто посмеет — его тут же убивают. Вокруг ямы стоит охрана из магов.

— А как мы прошли сюда? — вырвалось у меня. Я всё ещё не решалась сделать шаг. Все взгляды были обращены на нас. Эти люди не знали, зачем мы пришли, но уже понимали: ничего хорошего мы не принесём. В лучшем случае — используем их.