Осколки хрусталя

Глава 2.1

Пришел вечер. В комнате было тепло и тихо. Я устало посмотрел в окно. Шел мелкий моросящий дождь, серые клочья тумана окутывали дома. Холодные, мокрые громады стояли молча, равнодушно взирая слезящимися глазницами окон на бредущих вдоль их массивных подошв людей, прижимая и подавляя тяжестью своих создателей.

Глухая, ноющая боль рождалась где-то  глубоко в груди, росла, ширилась, сжимая холодными тисками грудь, давя на сердце. Многим удается привыкнуть к лишениям, к голоду, к физическим страданиям, но не все могут справиться со всеубивающей тоской по родному, единственному близкому человеку. Сначала я пытался противиться ей, но вскоре она убила во мне волю, отняла силы к сопротивлению. Я стал рабом воспоминаний. Избавиться от мучивших картин прошлого можно было двумя путями: первый, неосуществимый - вернуть ее. Второй, которым я выбрал – напиваться так, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать, растворяя ее образ в небытие. Забыться хоть на миг.

Я с грустью взглянул на небольшой портрет в деревянной рамке. С портрета на меня смотрели огромные голубые глаза женщины, которую я так любил и которую мне не суждено больше увидеть. Женщину, потяря которой, превратила мою жизнь в жалкое прозябание, полное глубочайшей тоски и печали.

Нет! Она не умерла, она по-прежнему живет со мной в одном городе. И пока, кажется даже одна. Однако прийти к ней я никогда не осмелюсь. С той поры как она ушла от меня, я потерял волю к каким-либо действиям.

Портрет – вот, собственно, и все, что осталось от тех прекрасных, незабываемых дней, проведенных вместе с этой необыкновенной женщиной. Мне вдруг показалось, что глаза на портрете изменили свое ироническое выражение, стали печальными и грустными.

Портрет словно ожил, и женщина вышла, перешагнув за границы рамы; вот она вся целиком встала на свету без граней, без черных и светлых полос. Ее фигура светится добротой, лаской, источает вокруг мерцание, чем-то схожее с не очень понятными картинами Чюрлёниса, где зыбкий цвет, сливаясь с музыкой, превращает окружающую реальность в сказочно прекрасный мир грез.

«Черт возьми, откуда, из каких глубин подсознания всплыло это давно забытое имя – Чюрлёнис?»

Я со вкусом, еще несколько раз, как катал в детстве солоноватую морскую гальку во рту, повторил: «Чюрлёнис, Чюрлёнис…».

В увлажнившихся глазах поплыли радужные круги. Комната закружила меня, и я вновь погрузился в сладостные воспоминания. В мозгу замелькали неясные образы, обрывки мыслей. Картины прошлого  путались с настоящим, рождались из ничего и тут же исчезали, некоторые на короткое время обретали реальность, другие, мелькнув, тут же таяли.

Мир ощущений захлестнул меня.

Мне  нравилось состояние замутненного алкоголем сознания, в котором не было места для такой болезненной для меня действительности.

Сине-фиолетовое мерцание прокуренного, замкнутого комнатой пространства захлестнуло меня, и в памяти встал образ женщины, которой, наверно, в действительности не было, но которой мне остро хотелось найти. А потому и казалось, что я жил с женщиной,  которой была чужда какая бы то ни было тайна, чернота потусторонних страстей, ужасов, несущих мне боль одиночества. Я постоянно хотел ее видеть, осязать, говорить на любые, может быть и не очень важные, темы.  И самое главное, выйти с ее помощью из окружающего мира пошлости, корысти, погони за непонятно кем и когда навязанным желанием иметь больше, чем необходимо для нормальной, в принципе, комфортной жизни. Перешагнуть через чистую, сверкающую острыми алмазными гранями черту, где по одну сторону черное оставалось черным, а по другую белое – белым.

Мне нравилось, что по какой-то неясной причине,  при ней я мог говорить смело, остроумно о чем угодно. Даже о вещах, о которых, чего греха таить, часто имел смутное, поверхностное представление, что в общем-то, в то время не имело  для меня никакого значения. Главное, чтобы она слушала меня.

«Господи! Какая глупость!».

Лоб покрылся каплями пота, в груди тяжело, гулко, с перебоями билось измученное воспоминаниями сердце.

Я вынул из пачки очередную сигарету, дрожащей рукой чиркнул спичкой и, глубоко затянувшись, откинулся в кресле.

«Я должен был что-то сделать. Но что?». Я протянул руку, достал из секретера «Мартини», привычным движением налил два бокала. Так каждый вечер я сидел в кресле и пил, пил пока не проваливался в небытие.

«Но что же я все-таки должен был сделать? А, впрочем, не все ли равно. Да, раньше все было бы иначе».

Давно это было.

Раньше я увлекался театром, не пропускал ни одной премьеры. Все литературные новинки прошли через мои руки.

«Боже мой, как давно это было» - подумал я, медленно потягивая коктейль. Все остальное мне только казалось.

Может, позвонить кому-нибудь? Я протянул руку, набрал номер, но тут же положил трубку. Только не ей. Кому же тогда? Кроме Ирен, по настоящему меня никто не интересовал. Я закрыл глаза.

Тихо.