Остров

Глава 7 Странный гость

Накануне последнего дня к Гореславскому пришел гость — бомжеватого вида мужичок в смешной шапочке с помпончиком и редкой косматенькой бороденкой. Гореславский с гостем обнялся, да непросто, а с чувством и даже расцеловался. Сели за стол, Георгий Арнольдович фляжку с коньяком достал и еще какую-то закуску. У гостя глаза заблестели, он потянул из кармана газетный сверток, остро пахнущий вяленой рыбой, извлек из него громадного леща, постучал твердой тушкой по столу и сказал:

— Ну что, Жорик, слабо френч-коньяк рыбкой закусить?

Гореславский засмеялся и махнул рукой:

— Обижаешь, старик! Никакого французского. Только наш, советский, три звезды.

— Да ладно! — усомнился гость, отвернул пробку железной фляжки и втянул носом воздух. — Похоже. А что не пять? Финансы тебе позволяют. Или уже нет?

— Пока позволяют, — усмехнулся Гореславский. — Только если не видно разницы, зачем платить больше? — И они дружно рассмеялись.

Тут гость заметил Юлю.

— Жора! А что же ты не знакомишь меня с прелестным созданием? Узнаю, Жору! — Гость, не дожидаясь Гореславского, приподнял туловище с дивана и наклонил голову — помпон на шапочке смешно подпрыгнул. — Михаил Евгеньевич Остапчук. В прошлом художник, ныне — лицо без определенных занятий, но... смею уверить, с местом жительства.

— И я тебя узнаю, Бендер. Ты не меняешься, как только юбку видишь, сразу в стойку, словно пойнтер.

— Бендером они прозвали из-за фамилии, — счел нужным пояснить Остапчук.

— Ага! — кивнул Гореславский. — А не после того, как ты выставку Моны Лизы устроил?

Юля непонимающе посмотрела на него.

— Он, видишь ли, в мастерской повесил копию Джоконды...

— Хорошую копию... — вмешался Остапчук.

— Хорошую, хорошую... — согласился Георгий Арнольдович. — И объявление повесил, что, мол, один день, выставка Моны Лизы, ну и так далее. И народ шел, что самое удивительное.

— Я хотел доказать, что искусство ничто, мнение толпы — все! И доказал. Ни один не усомнился. А кто любопытствовал, почему выставка в мастерской, а не в музее, я говорил, что картину привезли на реставрацию и разрешили показ.

— Не усомнились, потому как в семьдесят четвертом, действительно, Джоконду привозили в Пушкинский музей. Наши власти с Лувром договорились, — пояснил Юле Гореславский. — Ну и что ты доказал? — повернулся он к Остапчуку. — Что наш народ в живописи ни черта не разбирается? Так и без этого всем понятно. Скажи лучше, что ты таким образом нас подколоть хотел? Ну, скажи? — Гореславский пихнул друга в плечо и аккуратно разлил темно-янтарную жидкость в пузатые бокалы.

— А и скажу, — Остапчук лихо опрокинул коньяк в глотку и одним движением разломил леща. — Народу все равно, что на стену повесить — унитаз с непонятными шнягами или Джоконду. Всегда найдутся те, кто начнет восторгаться и провозглашать всякое дерьмо истинным искусством.

— Это ты про московский концептуализм? — усмехнулся Гореславский. — Так ведь кому ли, как не тебе, знать, что в искусстве главное концепт, мысль, а уж как ее выражать, через унитаз или Джоконду — дело художника.

— Художника! — фыркнул Остапчук и лихо опрокинул в рот порцию коньяка.

— Этак ты все мои запасы подобьешь, — то ли с осуждением, то ли с восхищением укорил его Гореславский.

— Не боись, Арнольдыч! — улыбнулся Остапчук и похлопал себя по груди, — Я в гости с пустыми руками не хожу.

«Арнольдыч» подозрительно покосился на выпуклость под его пиджаком и обреченно вздохнул. Юля хотела уйти, чтобы не мешать, но они дружно воспротивились. Честно говоря, ей и самой уходить не хотелось, любопытство так и распирало ее изнутри: что за странный гость и что у них общего? Поэтому ломаться не стала и к застолью присоединилась. Даже коньяку чуть хлебнула. Так, губы смочила, и потом просто сидела, стакан с янтарной жидкостью в ладонях грела и помалкивала.

А мужчины все больше и больше набирали обороты. Половину их разговора Юля все равно не понимала, только то, что это совсем другой мир, про который она, сидя в четырех стенах, да общаясь со своей «высококультурной свекровью», и знать не знала. Она, конечно, печатая воспоминания Гореславского, более-менее с его жизнью знакома была, но все ей казалось, что это как в любой книге — литературный вымысел. Потом мужчины коньяк допили, и на свет была извлечена бутылка рябиновой настойки. Гореславский со странной гримасой бутылку в руках повертел, на стол поставил.

— Что забыл? — гоготнул Остапчук. — Забыл, Жора, сколько мы этого добра извели?

— Да как забыть, — покачал головой Гореславский и постучал рукой по груди. — И забыл бы, да моторчик не даст.

— Ха-ха, — Остапчук, имитируя смех, ловко скрутил бутылке жестяную голову.

— Погодь, — остановил его Гореславский, — такие вещи в номерах гостиниц не пьются. Это на природе надо, на свежем воздухе...

— Это ты прав, Жора! — воскликнул Остапчук и стремительно вскочил. — Узнаю, узнаю старого пройдоху Жору Славского. Давайте, милая барышня, пойдем в леса, в поля, глотнем свежачка... — продекламировал он.

— Избавь нас от своего белого стихотворчества, — добродушно оборвал его Гореславский, и они, наскоро собравшись, шумной толпой вывалились из номера.

— А сейчас, милая барышня, вы увидите нашу местную достопримечательность. Жора, ты еще барышне не показывал? Ну, так и знал…