Остров

Глава 8 Другая жизнь

Гореславский со странной улыбкой смотрел на спящего друга. Юля, недолго думая, легонько потрясла Остапчука за плечо.

— Бесполезно, — сказал Гореславский. — Бендер, когда спит — пушкой не разбудишь.

— А вы знаете, где он живет? — спросила Юля. — Может, его домой отвезти? Не оставлять же его здесь?

— Браво! — воскликнул Гореславский. — Все-таки женское сердце не камень!

Они с трудом подняли Остапчука с лавки и, взяв с двух сторон под руки, потащили к выходу из парка. Юля опять совсем некстати подумала, на что похожа теперь их компания и чуть не рассмеялась. У начала проезжей части Гореславский поднял руку, и юркая синяя восьмерка резко затормозила у тротуара.

Остапчук жил на окраине, в панельной девятиэтажке. Пошарив по его карманам, они нашли ключи и открыли дверь. В квартире было относительно чисто, может, из-за малочисленной мебели. Даже телевизор и тот отсутствовал. На кухне гремел старый холодильник «Саратов», в котором одиноко стояла бутылка кефира, да лежало на полке что-то, завернутое в газету. Пока Юля хлопотала возле Михаила, Гореславский осматривал комнату — угол за шкафом оказался закрыт складной китайской ширмой. Он отодвинул створку и присвистнул от удивления. Юля обернулась и увидела в углу кучу сваленных в беспорядке картин с подрамниками и без. Гореславский увлеченно принялся копаться в этом бардаке.

— Мишка, Мишка, — бормотал он вполголоса. — Какие картины, а валяются, как мусор, сколько раз ведь продать предлагал. Мне продать, не кому попало, но ведь упрямый как осел. Вот, Юлия, посмотрите! — воскликнул он, извлекая на свет холст. — Это и есть Ольга. Здесь ей не больше двадцати. Это, наверное, Мишка сразу после свадьбы рисовал — видно, что с любовью.

Юля посмотрела. Да, ради такой можно было бросить и Москву, и искусство, и начать выращивать помидоры. У девушки на картине глаза сияли мягким светом, озорная улыбка чуть тронула уголки губ, пепельные, слегка вьющиеся волосы чуть развевались от дуновения ветерка.

— Видите, как освещает лицо солнце? — шепотом спросил Гореславский. — А этот порыв ветра? Я всегда говорил, что Мишка талант. Только идиот! — добавил он и вздохнул. — Или я идиот, — он еще раз глянул на портрет и снова вздохнул. — К старости многие начинают копаться в прошлом, жалеть о сделанном или несделанном. Так вот, Юля, я вам так скажу — никогда не жалейте о том, что сделано. Просто в тот момент времени вы не могли поступить по-другому — так, о чем теперь жалеть?

— А если очень хочется? — тихо спросила она.

— А смысл? Все равно ничего не изменится. А жизнь может превратиться в кошмар. Вот как у Мишки. Когда Ольга ушла от него, Михаил приехал и неделю рыдал у меня на плече — какой, мол, он дурак, да почему он меня не послушал, жизнь свою загубил и так далее. Хотя тогда все у него было не так уж и плохо: квартира отдельная, как видишь, работа тоже была, деньги имелись — возможности для творчества более чем... Рисуй — не хочу. А там и выставку бы организовали, глядишь, и в институте можно было восстановиться, но он как ушел в депрессию, так и все... Я все думал — пройдет. Ну пострадает месяц-другой и забудет. Но нет... Да и не думаю, что прямо уж так сильно он Ольгу любил, а вот обиделся он на нее сильно... Ведь он ради нее такую жертву принес — всю свою жизнь, да еще с чужим ребенком ее принял, а она тварь неблагодарная его использовала и бросила потом за ненадобностью. Это не я, — усмехнулся Гореславский, видя, как при этих словах Юля окаменела взглядом, — это я его слова повторяю.

— А если очень хочется? — повторила она. — Если по-другому не получается? Каждый день думаешь, что вот, если бы этого не сделал, туда бы не пошел — ничего бы этого не случилось, и сейчас все было бы иначе.

— Это ты про аварию?

Она кивнула, глядя в сторону. Гореславский помолчал и после недолгого раздумья произнес:

— Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется... И не только слово. Каждый наш поступок влечет за собой цепь событий. Причинно-следственные связи. Я тоже много об этом думал и думаю до сих пор. Есть такое понятие — преступление и наказание. Понимаешь? Наказания без вины не бывает — подумай, что ты такого сделала, что с тобой так обошлись.

— Я? — Юля возмущенно вскинула брови. — Что такого в том, что я решила прокатиться на мотоцикле с парнем? Это преступление?

Гореславский хмыкнул:

— Нет. А почему ты решила с ним прокатиться? Он тебе нравился? Ты хотела привлечь его внимание? Покрасоваться пред другими парнями, утереть нос подружкам? — Юля ошарашенно смотрела на него, не зная, что ответить. — Это называется гордыня. Один из смертных грехов, между прочим. Я бы сказал — самый страшный.

— Трусость, — тихо сказала Юля. — Трусость самый страшный грех.

— Ха! — возразил Георгий Арнольдович. — Это ты Булгакова начиталась. У каждого свой страшный грех. Что такое гордыня? Уверенность, что ты лучше всех! И не просто уверенность, а еще и желание всем это доказать и показать. Вот и показала!

— Вы ничего не знаете! — крикнула Юля. — И знать не можете!

— Нет, конечно, — кивнул Гореславский, — не знаю. Но зато я все знаю про себя. Гордыня — это мой страшный грех. Ладно, пора уже и домой. Пусть Мишка проспится. Жалко не попрощались — может, уже и не увидимся. Ну да, бог даст...

Захлопнув дверь, они вышли на улицу, Гореславский вызвал своего водителя и пока они ждали, сидя на скамейке возле подъезда, сказал: