От гнева и воли

Размер шрифта: - +

Глава 3-2

Накануне Величания Хорта и Вилы, прародителей шестого из колен аветийских, открылся в отдалении от Лои, в глубинах ночи, холм, и хлынули из-под земли чудовища — тьмы и полчища. Прочна, словно железо, была их шкура, и в оружии они не имели нужды — длинны и остры, как ножи, были их когти и зубы. Багровым, нечистым светом горели глаза, и темной сетью падали на живое сердце дикие крики, поражая волю, опутывая страхом.

Неравный бой приняли в праздничную ночь дозорные Герке. Хоть и погибли многие храбрецы, сумели они не только подать знак лагерю, но и убить многих из напавших на них. Понимая разницу сил, по двое или трое бросались на свирепую тварь, и, когда падали сраженными товарищи, последний авета копьём наносил один, верный и гибельный, удар.

Звезда Минны не могла смутить неведомых чудовищ — они не смотрели вверх, лишь перед собой. Огня сторонились, но не столько пугал, сколько раздражал их — в безумии и непостижимой злобе набрасывались на всякое пламя, стремясь погасить. Пользовались тем сыновья Эрика, зажигали факелы и пускали огненные стрелы. 

На подступах к городу встретилось страшное войско с силами Ставра. Стойкость дозора дала воинам время облачиться и приготовиться для битвы. Сам король был там, и Гьорт тоже.

Ярость и возмущение владели аветой — ночное нападение было нарушением всех обычаев войны. Нападение в канун одного из аветийских Величаний — оскорблением, надругательством над самым святым. 

К тому же в этот год собирался Гьорт пышно праздновать Величание, достойно почтить память родоначальников своего колена. Как и прежде, был он один — не было во всём войске Ставра авет той же крови, но теперь как советник короля мог авета и приветить гостей, и ответить на дары, и самому одарить, кого пожелает.

Потому перед боем пообещал он Ставру и Минне, что их сыну, когда родится тот, отдаст свой меч.

— Сегодня им отнято будет столько пустых жизней, столько упокоено тварей, что и сам Тугкор содрогнётся, а праотец мой, чьё имя ношу, и праматерь моя Вила возрадуются.

Белый конь был у Ставра, у Гьорта — вороной, огненноглазый. Старейшины Лои не были скупы, стараясь угодить новому владыке и его верным. Полсотни всадников снарядили они для короля — к полусотне от колена Ксандра, всё отдавшего для войска. 

Искуснейшие мастера города трудились над доспехом Гьорта, высок был его шлем, но не на плод трудов человеческих уповал авета. Взял он с собой погребальное полотнище, подаренное Минной. На войне хранили их при себе, чтобы после боя выжившие могли, омыв павших, тут же уложить их на последнее, чистое ложе. 

Гьорт не собирался умирать. Он верил, что убережёт его благословение королевы.

Против могучей конницы слабы оказались чудовища — без счёта их было истреблено и копытами втоптано в прах. Но и пешие воины бились храбро, не жалея себя и принимая немилосердные раны от когтей и клыков. Ночь полнилась криками и стонами — как единое стенающее существо, раздираемое мукой. Метались огни, и между ними носились чёрные тени, крылатые и многоголовые, словно загробные хищники, похищающие жизни. 

Рассвет во всей красоте своей и силе пришёл нежданно. И проблески белого дня сделали чудовищ беспомощными, словно детёныши. Весело было гнать их, словно зверей на охоте, проливать кровь, зеленовато-прозрачную и холодную, будто рыбью! К холму они не могли вернуться — аветы трижды обошли вокруг него, заклиная и закрывая навсегда — потому оставалось им только бежать к реке и спасаться вплавь.

На другом берегу стоял Тугкор. И, узрев поражение и бегство своих слуг, замыслил он помочь им. Не для того, чтобы выжили те — но чтобы не погибли зря, раньше срока и ещё больше истощили силы мятежников. 

Был Тугкор могучим чародеем, и по воле его затмилось в то утро солнце, будто зверь взялся пожрать его. Тень пала на войско Ставра, одни только глаза авет сияли и мечи сверкали, как молнии.

И звёзды проступили в небесах.

Недоброе сулило затмение солнца. Чудовища, укреплённые своим господином, обратились вспять, ещё свирепее и кровожаднее. Тогда иные из бывших со Ставром дрогнули, и даже некоторые из авет устрашились наползающей тьмы и того, что скрывала она.

Тем навлекли на себя гнев Гьорта.

— Маловерные! — воскликнул он. — Чего вы боитесь? Разве вы не видите звёзд в небе, самая яркая из которых — нашей владычицы, святой Минны? Тот же свет, что созерцали колена аветийские до солнца и луны, и ныне с нами, а вы пали духом — отчего? Во имя возжигательницы звёзд сокрушим воинство тьмы, презренных рабов подземных храмов!

Речь Ставра была спокойнее, но так же громок был, и так же звенел сталью, вопреки замершему сердцу, голос:

— Не окончена ещё битва и грозит гибелью. Но если и побежите от боя, смерти не избегнете — только иной она будет. Какими встретите вы свой последний час, такими и будете в вечности: отважными или робкими, боязливыми, героями или трусами. Со мной идите — и, когда снова воссияет свет, будете пить воду из синей реки, которую сейчас и не увидеть из-за полчищ Тугкора!

Гьорт на нетерпеливом коне ринулся навстречу тварям тьмы первым, и за ним устремились те из авет, кто сражался на Последнем острове — их его слово задело больше, чем других. 
Походом за кораблями не гордились, не складывали о нём песен, но и позабыть блеск святой земли аветы не могли. Собственное знамя было у них, на котором реяла белая чайка — птица Моря.

И нёс его Гедеон из колена Эллы и Мирры, авета, что ни разу не подводил ни вождя своего, ни братьев.

Призыв же Ставра ближе всех остальных восприняли аветы колена Ксандра, и воистину им не было равных в отваге и самоотречении. Только и пали множество из них: злой, немыслимо ожесточенной была та битва, битва Солнечного Серпа, а им не хватало ещё воинского умения и опыта сражений.

Сколько дрались тогда — то неведомо, ибо солнце не двигалось с места и время словно остановилось. Но свершилось всё по слову короля: истребив нечеловеческое войско Тугкора, аветы с людьми вышли к реке и шлемами зачерпнули её воды, и пили все. 

Через реку не пошли — слишком много потеряли и слишком многих, да и Тугкора уже не было там.

Незамеченным, в неясный час ушёл он, и с его уходом открылось солнце и, освобождённое, сияло победителям. Живые лежали рядом с мёртвыми — от великой усталости, и ни радости от победы своей, ни трепета Величания не чувствовали.

Теплом дышала земля, и с дыханием её уносились ввысь, к горней прохладе и свету души павших и мольбы уцелевших. 

Вскоре пришли от города женщины — помочь раненым и прибрать убитых. И зарыдала Орелен, найдя мужа растерзанным. Рвала она одежды свои, царапала лицо, но так вели себя немногие: горе замыкало уста — как и радость.

Минна, перепуганная, нашла Ставра, упала ему на грудь.

И возвратился покой в сердце короля. Прилив сил и крепость ощутил Ставр, и оглянулся вокруг. Страшного врага одолели они, но в тех, что в ночи казались порождением самой преисподней, вдруг увидел он знакомые искажённые черты.

— Кого же навёл на нас Тугкор? — спросил король.

Минна словно не слышала его, охваченная своими переживаниями. Большее, чем радость, владело ею — не сгинул во тьме её свет, но прославлен был, посрамил тьму и нечестие.

Ставр же, победитель, хотел распорядиться плодами победы и не упустить ничего.

— Дитами зовутся эти существа, — бросил проходивший рядом Лир.

Зияла его пустая глазница, и устрашала, словно образ смерти.

— Но откуда взялись они? — недоумевал Ставр. — Не родится таких под солнцем, и земля не вскормит.

— Верно, не родит и не вскормит земля. Их создал подземный народ, — поведала Минна, и в голосе её явно прозвучал упрёк — Лиру, задевшему чужие раны. — Нечистое племя помогало мучителям моей земли — ковали они мечи, щиты и доспехи делали для них. Но Геме было мало. Всякое оружие он считал слишком слабым, чтобы сокрушить нас. И тогда подземный народ послал к нему со словами: если ты дашь нам лучшее железо, чем есть у нас, мы выкуем для тебя мечи лучшие, чем кто-либо под солнцем земным и подземным держал в руках.

Догадался о том железе Ставр и смутился.

— Гема верно понял послание, — продолжила Минна. — Он отправил в подземные храмы тысячи пленников, и там пытками и заклинаниями сделали из них дитов. Тех, кого мы знаем дитами.

— Страшные противники, — отметил Лир.

— Страшные, — согласилась королева, — и не жаль их Тугкору. Он бережёт своих воинов.

Для будущей битвы, подумал Ставр. И Минна в мудрости своей это понимала.

— Однако же мы победили, — старик повернулся так, что здоровый глаз его смотрел теперь на короля и королеву.

Синева и восторг весеннего неба были в том взгляде. Ни следа возраста или трудной жизни не несла правая, чистая, половина лица Лира, но никто не обратил на то внимания.

— Победили дитов, но не Тугкора, — напомнила Минна. — Испытай, Лир, жестокость и коварство нашего врага! Узри, каковы диты. Мужи их — если можно их так называть — не знают ничего, кроме войны. Сражаясь, не знают, за что бьются, и не задумываются о том, находя упоение в разрушении и уничтожении живого. Жалость неведома им, и даже к себе подобным диты не имеют сочувствия — нас предупреждали о том в Храме. Самая суть вытравлена у них, самое зерно души — глас Всевышнего — а оставлено лишь внешнее: бесстрашие и доблесть, презрение к боли и смерти. Или как я должна назвать эти качества, если их делает таковыми только внутреннее благородство? Но куда страшнее участь их жён.

— И какова же она? — спросил Ставр.

— Бесконечное рождение, без пощады к чреву, бесчисленные, похожие один на другого, как капли воды, детеныши, к которым их матери не питают чувств и не заботятся о том, чтобы открыть в них подлинных детей Божества, разглядеть отличия и дать дарованиям каждого просиять. Оттого детёныши эти злы, не знают себя и ненавидят всех вокруг, с жадностью и злобой пожирают друг друга. Сильнейшие выживают и становятся воинами подземного народа. Вот так оскверняет Тугкор святое и заповеданное Божеством, и естественное через это оборачивается проклятием. 

— Колдун и нечестивец твой Тугкор, верно, — Лир улыбнулся. — Но ты, госпожа, напрасно тревожишься — помни, кто твой муж и кто ведёт его.

Мимо, скрипя, проехала повозка, и среди раненых увидел Ставр Герке. Тело аветы было милосердно скрыто под покрывалом, бледнее выбеленной солнцем кости было лицо, а ниспадавшая рука напоминала о когтистой лапе хищной птицы.

Маглор собирал своих братьев у реки. По-прежнему гордо нёс знамя — не уронил и не склонил — Гедеон. А Гьорта ни среди живых, ни среди мёртвых, и тревожился о его доле Ставр. Минна до самых сумерек бродила по полю среди теней, надеясь в их шёпоте расслышать что-то о судьбе воина, но тщетно. 
 



Herzeleide

Отредактировано: 23.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться