От гнева и воли

Размер шрифта: - +

Глава 3-3

Золотая звезда проводила их до границ Леса. И, воистину, без её благословения не решились бы аветы, и люди не ступили бы в царство холода и мглы, под деревья, помнящие поход Гемы Завоевателя. Листья их, едва распустившись, усыхали, серые и вялые, и старые шрамы вздувшейся сетью покрывали стволы и ветви.

Смерть здесь примешивалась к жизни, обращая её в нечто, самой себе и миру чуждое.

Не-жизнь, тяжёлый сон без надежды на пробуждение, полный собственного тайного движенья и страшных чудес.

Тропа, невидимая глазу, ложилась под копыта лошадей. Вела ли она к Гли-Шилет, никто знать не мог — оставалось только довериться ей. И беспокоен был Тойво, ехавший впереди. Много оберегов, знаками Моря и сущего над ним украшенных, нёс он с собой, но сильнее их всех был древний Лес. 

Густой туман, клубившийся вокруг, не в силах были рассеять ни огонь фонаря, ни даже сияние аветийских глаз. И, как свет, гасли здесь все живые звуки.

Не выдержал Дамир. С северных берегов увязался за ним страх перед упырями, и мертвящее безмолвие дало ему добрую пищу. Громко закричал воин, призывая товарищей взяться за оружие и защитить себя. Напрасно увещевал его кроткий Маглор, и зря взывал к его благоразумию Лир. Не своим голосом кричал Дамир, и страшными, нечеловеческими казались в тишине эти крики.

Такие раздаются в закатный час над заросшими дикой травой пепелищами, когда погибшие кличут живущих.

Ставр приблизился к Дамиру, чтобы отнять у того меч, но не успел. Минна вдруг спрыгнула с лошади, направилась в глубь чащи, и уже к ней, встревоженный, обратился король:

— Что случилось?

— Ничего, что должно нас беспокоить, — не обернувшись, ответила она. — Я лишь желаю идти вперёд. 

— Опасно, госпожа, — предупредил Тойво.

В левой руке он держал шестикрылого орла, вырезанного из жёлтого дерева. Образ Гнева — как на знамени восставших. 

А Маглор, спешившись, бросился за Минной.
 
— Ты не поможешь мне, — сказала она.

И, сбросив сапожки, дальше пошла босая. 

— Помнишь ли ты гимн нечаянной радости? — строго, как властью облечённая, спросила жрица.

Неясно, к кому обращалась она, но ответили сразу и Ставр, и Маглор, и Амарт, неведомо откуда знавший священную песнь.

— Помню и забыть бы не смог, никогда и ни за что.

Она кивнула и запела, и три голоса — один звонче и выше, два погрубее — поддержали её.

— Среди зимы наступила весна, и солнце взошло в полночь! И снег бежит от золотых лучей глаз моих, и цветы расцветают, не боясь боле…

И там, где проходила она, на глазах воинов прорастали и расцветали белые цветы. Ветви выгибались навстречу Минне, загорались изумрудом листья, стряхивая блёклое, ветхое, наливаясь пламенем жизни. Полумрак таял, и нежен был свет зари, пробившийся сквозь сплетение ветвей.

— Ты не боишься больше? — спросила Минна ошеломлённого, притихшего Дамира.

Ставр, кое-что понимавший в магии, видел, что жрица не просто приносит в Лес весну. Не только дарит силы деревьям и травам, но и уничтожает заклятия, что до сих пор сковывали чащу — не морозом, но чарами. 

Минна снова пересилила чужое колдовство, но стоило ли удивляться? 

Только сединам мужа она никак не могла помочь и плакала от собственного бессилия. Тогда он утешал её: должно ли печалиться о золоте волос, когда подлинное золото — много бесценного золота, дороже и чище того, что идёт на украшение жён и оружия — он оставил на полях сражений, на раскисших дорогах бегства и на бесплодном берегу, обдуваемом холодом?

Люди — две тени высокие, два мрачных силуэта — появились словно из ниоткуда. Лица их были скрыты повязками, и луки наготове, и стрелы нацелены в Минну. 

Женщина не прервала песни. И лук одного из лесных призраков покрылся  молодыми побегами и цветами, подобными тем, что расцвели на лесных полянах.

В страхе человек отбросил его. 

— Ну и чего же ты испугался? — спросил его Ставр. — Сильви, друг мой Сильви!

— Не люблю колдовство, — названный по имени стянул повязку.

И этот жест его был яснее слов, выдавая раздражение, колючее недовольство.
 
То, что не отразило его лицо, пустое — как одежды лесного гостя на аветийском Величании. 

Авета бы сказал, что Сильви только вступает в пору зрелости, человек — что Сильви стар. И оба были бы правы. 

Взгляд ярко-зелёных, будто весенняя листва, глаз Сильви был мягок и глубок, но какая глубина сравнится с бездной Моря? Это смертная кровь чувствует, что смотрели те глаза на белый свет многие столетия, и ужасается тому.

Столетия — пыль для аветы.

— На твоём Лесу столько заклятий! — заметил Ставр. —  Если колдовство тебе не по душе, то тебе лучше бы его покинуть.

— Ни за что на свете! Здесь был мой дом. И домом был мне ещё тогда, когда не совались сюда колдуны и ведьмы — то из авет, то из заморских захватчиков.

— Старик ты, Сильви, — король улыбнулся. — Позволишь ли нам ехать через твой Лес?

— Однако твоя голова седа, не моя, — просьбы Ставра Сильви словно не услышал.

— В седине ли дело? — вмешался Лир. — Никогда не думал встретить на Острове кого-то вроде тебя!

Сильви развёл руками — в одной коротко блеснула сталь.

— Кого только не встретишь в наши дни, — лицо его покраснело, дышал он тяжко и часто. — Смертный, ставший королём авет. Его советник, ещё больший чужак для земли нашей, чем сам король. Святая ведьма. Мятежник от мятежников, вдруг решивший послужить королю.



Herzeleide

Отредактировано: 23.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться