Пандемониум

Размер шрифта: - +

Повелитель снов

Первые два листа дневника были исписаны аккуратным, крупным почерком, благодаря которому Евгений, вооружившись словарем, смог узнать о юных годах жизни своего загадочного недруга.

 

«Тридцать пять лет – возраст, когда не знаешь, что тебе писать: дневник или мемуары. Впрочем, почему бы не объединить эти два жанра?

Я вовсе не стремлюсь поразить общественность чудесами своей биографии, которым в ней, пожалуй, найдется место. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь история моих исследований станет достоянием пытливых умов и откроет новую страницу в великом и непростительно забытом деле изучения астрала.

Итак, я Генри Беннетт появился на свет неизвестного числа в октябре 1858 года благодаря женщине-волшебнице, чье лицо я волей судьбы даже не увидел: моя мать скончалась при родах. Я рос в чудесной деревушке, название которой, я думаю, никого не заинтересует, в самой обычной, благочестивой семье. Дядя Кристофер деревенский викарий, его жена тетя Мэри и их единственная дочь Лаура заменяли мне родных, пусть даже не слишком удачно.

Увы, я для них с самого начала был «отмечен дьяволом». Мне не в чем их винить. Дядя Кристофер прошагал всю Индию, где имел печальный опыт знакомства с местной сектой душителей. Колдуны «Тхаги» чуть не принесли его в жертву и убили всех его спутников. Старик ненавидел магию до мозга костей. Тетя Мэри боялась всего что связанно с волшебством (включая паровозы и электричество). А для Лауры я был всего лишь досадным конкурентом в борьбе за родительское внимание.

Нет, конечно, это не делало меня парией. Нередко по вечерам, дядя Кристофер сажал меня вместе с Лаурой подле себя и начинал рассказывать о приключениях своей молодости или какую-нибудь неудачную притчу собственного сочинения. Однако потом, лежа без сна, я с болью слушал, как он и тетя шепотом обсуждали меня за дверью. Иногда на дядю что-то находило, и тогда от него следовало держаться подальше. Особенно он бесился, когда слышал из моих уст слово «хочу». В таких случаях дядя обычно брал меня за ухо, так что глаза вылезали из орбит, и рычал: «Нет такого слова «хочу»! Есть слово «надо» и слово «должен»!»

С ранних лет я убеждался в истинности его слов. Меня заставляли зубрить Ветхий и Новый Заветы, а потом дядя, словно дотошный экзаменатор, допытывался, что именно я вынес из прочитанного. Конечно же, я все понимал! Меня так и порывало спросить: если господь творит чудеса, то почему все то же самое запрещено делать людям? Уж не означает ли это некую божественную монополию на волшебство? Но озвучить свои догадки, я, в силу понятных причин, не смел. Как не смел рассказать и о том, что с пяти лет умею управлять своими снами и видеть во сне то, что захочется. Меня никогда не пугали чудища из-под кровати. Я мог заставить их плясать или отхлестать воображаемым кнутом. Позднее я понял, что сон – это нечто большее, чем просто движение глазных яблок под веками.

И вот однажды в мою жизнь ослепительным потоком ворвались грандиозные перемены. Мне уже исполнилось двенадцать. Как-то в середине дня я подошел к окну и увидел, как дядя Кристофер, стоя у калитки, разговаривает со странным незнакомцем, на вид явно городским. До сих пор отчетливо помню его дорогой серый костюм, изящный котелок, руки в перчатках, которые он надел несмотря на майскую жару, это молодое, веселое лицо и светлые, упрямо выбивающиеся из-под шляпы волосы.

Приезжий господин представился, как двоюродный брат моей матери. Он рассказал, что только что вернулся из Америки и намерен взять на себя бремя моего дальнейшего воспитания. Я никогда не был наивен, но все же почувствовал необъяснимое доверие и даже влечение к этому незнакомцу. Он спросил меня, хочу ли я переехать в Лондон? Хочу ли учиться тому, чему никогда не научат в деревенской школе? Желаю ли узнать, кто я такой на самом деле? И каким мог быть ответ двенадцатилетнего мальчишки, жаждущего приключений?

Но дядя Кристофер смотрел на него так, словно к нам пришел циклоп или сам Люцифер. Я пытался его понять, но… «Господи!» – думал я. – «Неужели он не видит разницы между бородатым индийским дикарем и этим блестящим господином, от которого так и веяло добротой и благонравием?»

Дядя велел мне вернуться в дом и начал что-то тихо, но резко отвечать моему новоявленному опекуну. Я смотрел из окна, как он уехал, грустно, но с отчетливой хитрецой в глазах помахав мне из экипажа.

Мне было очень обидно, я страшно разозлился на дядю и тетю и впервые даже не стал с ними ужинать. Этой ночью я решил, что когда-нибудь, не через год так через два, я обязательно разыщу этого человека. Вот только как, ведь я даже не знал его полного имени?

Все произошло быстрее, чем я даже мог предположить. Через несколько дней…»

 

Продолжение автобиографии осталось в потрепанной книжке. Однако был еще один лист, не имевший отношения к дневнику, но вложенный в него, вместе с фотокарточкой.

 

«Дорогая Рут!

Когда я люблю, я полностью утрачиваю дар убеждения. Поэтому осмелюсь написать прямо: я тоскую и хочу, чтобы ты снова была со мной! Я осознал свою вину. Я по-настоящему жалею о том, что произошло в той роще.



Дмитрий Потехин

Отредактировано: 12.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: