Паренек из Уайтчепела

эпизод одиннадцатый

Рассвет еще только занимался, а Джек, миновав окраину Хартберна, толкнул дверь съемной квартиры Берроуза. Ключ от нее был реквизирован из кармана последнего, пока он, бесчувственный, лежал связанным в пещере.

И теперь, ступая по коридору, Джек отчетливо слышал в своей голове слова Грира: «Пусть миссис Хилл полагает, что её постоялец отбыл ранним утром под пение петухов. Мало ли что взбредет в голову молодому повесе!»

Джек не знал, было ли это решение верным, но, складывая в дорожную сумку комплект сменной одежды Берроуза, его томик стихов с пропавшим куда-то письмом, станок для бритья и неказистую табакерку, он очень наделся, что спасает свою шею от виселицы. Все-таки, обвиненный в убийстве и краже, да не кем-то, морским офицером, пусть даже и бывшим, он рисковал не только своим добрым именем – жизнью.

Итак, последний раз окинув опустевшую комнату взглядом, Джек вышел и запер дверь на замок, опустив ключ в цветочный горшок. Авось миссис Хилл увидит его… И так, с чужим саквояжем и тяжелым грузом на сердце, он направился к дому, надеясь припрятать вещи Берроуза в своей комнате, пока не проснулись миссис Уиггинс и Сара-Энн, только потом он мог приниматься за вторую часть их с Эмосом Гриром плана.

Тот не был особенно заковырист, однако требовал проникновения в чужое жилье.

– Его нужно заставить признаться, иначе не сработает, Джек, – опять зазвучал голос Грира в его голове. – Согласись, ты и сам с трудом веришь тому, что я рассказал, другие тем более усомнятся... И стоит этому парню услышать предъявленное ему обвинение, как он, божась и клянясь, станет отнекиваться от смерти девчонки. Он-де не трогал её и в глаза даже не видел… Ему поверят, Джек. Еще как поверят!

– Что же нам тогда делать?

– Вынудить его сделать признание, как я уже и сказал. Вот, – мужчина протянул ему три золотых соверена, – жертвую своим кровным ради общего блага: подложи эти монеты в дом Уиллиса Андерсена, и тот не отбрешется.

Засунув вещи Берроуза под кровать в своей комнате, Джек наспех позавтракал и, подхватив школьный ранец, снова вышел из дома. Идти на уроки он, ясное дело, не собирался: три соверена прожигали карман, и он, мечтая поскорее избавиться от монет, направился к ферме Андерсенов.

«Проникнуть в дом удобнее всего со стороны сеновала, там хлипкая щеколда на двери – ее легко поддеть любым тонким прутиком – а служанка туговата на ухо... Она напевает во время готовки и вряд ли что-то услышит. Просто дождись, когда миссис Андерсен выйдет из дома, и делай, что должен...»

Джек не стал уточнять, откуда Гриру известны такие подробности, полагал, что это вполне очевидно с его-то воровскими наклонностями, и сейчас, затаившись в темном углу за овином, выжидал подходящий момент с ледяными руками и громко стучащим сердцем. Вспомнилось, как он однажды подвизался с ворами, и что из этого вышло… С того раза парень зарекся против подобного. И теперь будто бы предал себя самого и инспектора Ридли, обещая ему быть достойным оказанного доверия… Успокаивал себя тем, что это не кража, а доброе дело, но сердце все же не унималось.

Наконец с посеревшим лицом вышла из дома и проследовала в коровник хозяйка. Двигалась она словно сомнамбула, толком не понимая, что делает, машинально… Джеку сделалось совестно за их с Эмосом план, но отступать было некуда, и он, оббежав дом по кругу, оказался у запертой двери. Поддел щеколду, скользнул мимо кухни, где гремела посудой служанка, в сторону спален и, оказавшись в хозяйской, огляделся в поисках места для трех золотых соверенов.

Грир сказал, яму на поле в ночь исчезновения девушки рыл мистер Андерсен, её, Сюзанны, отец. Поверить в такое было непросто, и Джек не сразу поверил, но жизнь в трущобах научила его верить в невероятное, принимать человеческую натуру в самых страшных ее проявлениях, допускать невозможное… Плохое случалось там, как ни крути, много чаще хорошего.

А потому, приподняв вышитый край покрывала, парень сунул монеты под матрас и поспешно ретировался той же дорогой, которой пришел. Ни одна живая душа его не заметила...

«Потом направляйся к индюку Льюису и, выставив себя простачком, расскажи о ночной прогулке к реке, когда якобы ты и заметил копавшего в поле Уиллиса Андерсена. Скажи, что именно потому ты и вздумал пройтись к этому полю, где обнаружил монеты и тело погибшей. В общем, парень, ты и сам знаешь, как и что говорить! Удачи, приятель».

Джек знал. Продумал каждое слово дорогой к пабу, негласному штабу констебля Льюиса, а потому легко завладел вниманием посетителей заведения и констебля, поведав свою выдуманную историю.

– Ну это ты, парень, загнул, – жуя, высказался констебль, дослушав его рассказ до конца. – Чтобы родной отец загубил собственное дитя… Не бывать этому! Не поверю, – категорично заявил он. – Это всё грязные домыслы, порождения дьявольского ума. Там, в ваших столицах, еще, быть может, возможно такое – Лондон – клоака, как ни крути! – но здесь, в нашей глубинке, люди добрее и проще. – И он, поглощая яичницу, смачно шамкнул губами, отринув саму мысль о подобном.

– Ну так всякое может случиться…

– Не случится, – возразил Льюис категорическим тоном. И дернул рукой, прогоняя парнишку: – Шел бы ты, мальчик, отсюда: нечего забивать наши головы детскими байками. Пшёл, пшёл... Работать мне надо, – и он поддел вилкой кусочек поджаренного бекона.

Однако помощник констебля, молчавший в сторонке, вдруг подал голос:

– Так может проверить все-таки, сэр... Чем черт не шутит!

– Не шутит.

– А вдруг...

Льюис тяжко вздохнул, вроде как утомленный бессмысленной болтовней, а на деле просто объевшийся. Бляха ремня впивалась констеблю в живот…

– Ладно, – отложил он в сторону вилку, – ваша взяла. Но видит бог, большей глупости я в жизни не слышал... Над нами ж весь город станет смеяться! Чтобы Андерсен... – и он снова затряс головой. – Нет-нет, это абсолютнейшая нелепица.

Однако вскоре они вышли из паба и направились к ферме Андерсенов.