Паренек из Уайтчепела

эпизод тринадцатый

Грисби оказался огромным детиной самого сумрачного вида: его густая шевелюра, занавешивающая половину лица, казалась жесткой, словно щетина дикого зверя, а из-под густых, иссиня-черных бровей глядели черные омуты подозрительно сощуренных глаз.

Джек не встречался с ним прежде и нельзя сказать, чтобы жалел об этом.

Такие, как Грисби, в закадычные друзья мало годились...

– Расскажите о ночи с первого на второе октября. Чем вы тогда занимались? – обратился к задержанному инспектор Ридли, и тот ухмыльнулся.

– Должно быть, дрых в своей берлоге, инспектор. Слыхал, ночи именно для этого и предназначены... Спать, набираться сил перед новым трудовым днем.

– А я слыхал, – губы Ридли изогнулись в не менее насмешливой улыбке, – что некоторые... ночами... откапывают трупы с Хейгейтсткого кладбища. Что скажете на это, мистер Грисби?

– Скажу, что мне нет дела до этих шастающих по ночам дураков. – И с наглой самоуверенностью: – Лично я такими богомерзкими делами не занимаюсь!

Их с Ридли взгляды пересеклись, даже искры, кажется, брызнули во все стороны.

– А вот мне из верного источника стало известно, что именно названной ночью вы, мистер Грисби, – Ридли сделал особое ударение на имени собеседника, – занимались тем самым богомерзким делом, против которого так ратуете. Откапывали труп юной девушки: мисс Этель Эдвардс, если быть точным. Припоминаете теперь или мне освежить вашу память с помощью виселицы?

Насмешливая улыбка, не покидавшая лица заключенного с самого начала допроса, впервые несколько сгладилась, притушила свое сияние.

– Вы меня виселицей-то не пугайте, – мрачно заметил детина, глядя в глаза инспектора, – пуганный я уже. Не впервой тут сижу... Да и вы у меня не первый. – Потом мотнул черноволосой головой и осведомился: – Чего от меня-то хотите? Я человек подневольный: мне говорят – я исполняю. – И снова: – Коль отпустить пообещаете, так я, быть может, и вспомню чего. Это как повезет...

Ридли улыбнулся. С полным осознанием собственного превосходства...

– Выходит, в ночь с первого на второе октября вы все-таки не спали в своей постели, как уверяли нас ранее, мистер Грисби? – осведомился он у мужчины напротив.

– Может быть, и не спал, – с мрачным видом отозвался тот. – Может, даже смогу быть вам полезен... В обмен на определенное обещание.

Ридли задумался, вроде как гадая, какое решение принять, и наконец произнес:

– Расскажете все, что знаете, и можете быть свободны. Советовал бы к тому же оставить ваше «богомерзкое дело»... Будете задержаны снова – уже не отвертитесь.

Грисби, враз повеселев, пообещал:

– Уверяю вас, инспектор, снова это не повторится. – И касалось ли обещание самой перемены рода деятельности или Грисби всего лишь обещал не быть пойманным вновь, так и осталось не ясным.

Ридли понудил:

– Итак, расскажите, что произошло интересующей нас ночью. Желательно, с самого начала...

– Тут и рассказывать-то нечего, – нехотя начал говорить задержанный. – Нас с Тайлером наняли могилку одну раскопать, деньги большие пообещали: мол, если споро управимся, получим вдвойне от уже причитающегося. Человек этот, наниматель то бишь, с нами собирался пойти, сказал... девица в гробу не совсем чтобы мертва... Мол, сговорились они с ней таким образом от родительского запрета на брак уйти. Целая любовная баллада, инспектор. Мы с приятелем так ей прониклись... так прониклись... Копали, аки проклятые! Тем более, что колокольчик этот могильный трезвонил без остановки, всю души вынимал... Никак девица со страху ополоумела! – И осклабился: – И есть почему: меня бы в гроб ни за какие коврижки не уложить. А уж ради любви и подавно... Это ж каким пристукнутым на всю голову надо быть, чтобы на такое решиться. Впрочем, – тут рассказчик выдержал многозначительную паузу, – девица эта, как выяснилось, не совсем чтобы и согласна была.

И Ридли интересуется:

– Ее насильно захоронили?

– Полагаю, что так, – Грисби явно наслаждался своим рассказом, эффектом, им производимым. – Иначе, думаете, стала бы она кричать, едва мы крышку-то подняли? Глаза краснющие такие, щеки слезами залитые, а она – с ходу: «Вам это с рук не сойдет, Гарднер, папенька этого так не оставит». А тот – в ответ: «Если сейчас же не перестанете истерить, мисс Эдвардс, вколю вам очередную дозу», и шприц из кармана достал. Он им еще прежде парня одного попотчевал: тот у могилы мисс Эдвардс нас поджидал, колокольчик, верно, услышал. Засада такая!

– И что девушка, послушалась угрозы?

– Ничуть не бывало, – ответствовал Грисби. – Хоть и шатало ее изрядно, ноги совсем не держали бедняжечку, кричать, однако, у нее выходило знатно... – И после секундной паузы: – Вот этот джентльмен и исполнил свою угрозу.

– Вколол ей снотворное?

– А черт знает что было в том шприце, только девица сразу как-то притихла, едва успел на руки ее подхватить... Так осоловевшую и отнес в поджидавший у кладбища экипаж. Уложил на сидение да отправился могилку закапывать... Наниматель особенно на этом настаивал, на приведении места захоронения в первозданный порядок, так сказать.

– И что же девушка? – осведомился Ридли. – Что с ней стало потом?

– А мне почем знать, – пожал плечами говоривший, – я получил причитающееся и пошел доделывать работу, а экипаж этот покатил незнамо куда.

– Так уж незнамо? – решил надавить на задержанного Ридли.

Что-то в мимике говорившего заставило инспектора усомниться в искренности его последних слов. И, похоже, он не ошибся: Грисби мотнул головой, осклабился и провозгласил:

– А что, если и знамо? Деньжат приплатите? Я бы не отказался.

Ридли отозвался в тон:

– Пеньковый галстук по тебе плачет, приятель. Не хочешь ли примерить перед уходом?

Грисби иронии не оценил.

– Слыхал, как джентльмен этот назвал улицу где-то в Сохо, – произнес он недовольным голосом, с трудом проталкивая слова, ворочащиеся во рту, подобно булыжникам. – Точного адреса не было... Да там и нет ничего, кроме складов и опиумных притонов. – И стиснув кулаки: – Это все, что я знаю, инспектор. Можно уже идти? Засиделся я тут у вас. Тошно...