Пари Парижа

Размер шрифта: - +

Глава 2

Глава 2

                                                                     2

Кольмар, Франция

    Набрав в прокуренные легкие побольше воздуха, Люсиль постучала в дверь. За время своего отсутствия она не послала домой никаких телеграмм, никаких открыток, никаких весточек. Почему? Она и сама не знала. Наверное, боялась, что разбудит свои чувства и захочет вернуться домой. Боялась узнать, что ее семьи больше нет. В таких условиях нельзя было давать чувствам волю, потому они и притупилсь. Правда, она молилась. Чтобы все были живы. Каждое утро и каждый вечер возносила она просьбы к Небесам так, как умела и как подсказывала ей душа. Это и укрепило ее в вере, хотя она никогда не верила ни в Бога, ни в судьбу. И хотя она начала в них верить, не говорит о том, что Бог как-то связан с судьбой. Но Люсиль и вовсе об этом не задумывалась.

    Она стояла за дверью, в промозглом подъезде, где снарядом или чем-то еще разгромило дверь и стену. Теперь здесь гулял воздух. Но Люсиль привыкла не придавать несуществующего значения вещам, да и людям, потому что расставаясь с ними можно было умереть. И эта боль будет посильнее физической.

    За дверью послышался шорох. Радостные детские крики. У Люси сердце упало в желудок, пропуская несколько ударов к ряду, а по телу разнесся дьявольский жар - казалось, она так не волновалась тысячу лет, - живы!!! Они живы! Она быстро прочла молитву, стараясь унять волнение, заставляющее потерять контроль над своим же телом - только молитва давала ей утешение и говорило о том, что она человек. Все хорошо, все пройдет. Ей казалось, что она сейчас умрет, так сильно сердце ее вылетало из груди. Онемеет или просто упадет в обморок. Иначе не могло быть.

    Дверь открылась и на пороге показалась полная женщина с впалыми щеками и множеством морщинок на желто-бежевом, строгом лице. Ее глаза орехового цвета, глубоко посаженные, уже не были такими добрыми, какими помнила их Люсиль, впрочем, и до войны они добротой не особо отличались - скорее, снисходительной строгостью. Они глядели с внимательностью сокола, настороженно и колко. На ее песочном лице до войны не было столько морщин...

- Господи! - женщина схватилась за грудь, прижав к ней кухонную тряпку. Люси прекрасно знала, что это всего лишь дань долгой разлуке - у ее матери такое здоровье, что даже русский сибиряк позавидует. Впрочем, многое успело измениться. Да и страдать бы Вероник долго не стала, если бы она, Люсиль, умерла, - Люсиль! Господи Боже, Жан! Жан, дочка приехала! - Люси улыбнулась. Матери, казалось, главное предупредить мужа (она всегда о нем заботится), чем поздороваться с дочерью, с которой не виделась так бесконечно долго...

    В проходе нескончаемого тусклого коридора появился сухой тощий старичок с газетой в руках. Он выглянул, так же настороженно, как и его жена, да и кожа была у него такая же песочно-белая, и пригляделся. Вот у кого было действительно плохое здоровье - его лысая голова трясется так, что, наверное, все мозги ходят ходуном. Он все такой же.

- Люси! - скрипучим голосом проговорил он, осторожно, трясясь, но имея неимоверную силу воли, приближаясь ко входу. - Мы ждали тебя нескончаемо долго. Дочка.

    Сухое слово. Странная пауза, но именно его слова заставили ее пожалеть о всем содеянном. Оставить семью ради денег!.. Но деньги эти ради семьи. Люси взяла себя в руки. Она контролировала каждую мышцу тела, так что стояла, как солдат, по струнке. Люси улыбнулась улыбкой, какой обычно улыбаются взрослые дети старых родителей.

    Потом утихли детские возгласы и из гостиной выглянула пухлая девочка с голубым бантом на каштановой голове, а за тем и мальчик с каштановыми волосами и головой красивой, правильной формы, но он предпочел прятаться, держась за косяк гостиной. Да Люси и без того бы его не заметила. Да, это удел всех военных детей - прятаться и бояться. Всех, но не ее. Девочка была одета в великолепное пышное платьице, сшитое, как Люси поняла, из праздничной скатерти, которую она хорошо помнила еще с детства. Ее расстилали по воскресеньям и когда приходили гости. Скатерть эта всегда пахла крахмалом и чистотой.

    Ребенок, тут же признав кто перед ней, кинулась к Люсиль, вопя:

- Мама! Мама приехала! - она пронеслась по коридору и в считанные секунды оказалась в объятьях присевшей на корточки Люсиль, быстрее, чем отец успел обнять вернувшуюся дочь.

- Доминика, малышка, я тут, рядом. Ты скучала по мамочке? - Люси гладила дочку по шелковым блестящим кудрям. У нее тоже когда-то были такие... Боже, как она благодарна своим родителям за то, что сохранили ее дочери жизнь! Казалось, у Люсиль в легких совсем не осталось воздуха - все исчезло из-за восхищения, любви, бесконечной любви к этой жизни.

- Скучала, но бабуля сказала, что ты обязательно вернешься и ты вернулась! - Люси улыбнулась. Искренне улыбнулась, улыбнулась всей душой, улыбнулась так, как уже давно не улыбалась, так, как улыбаются матери детям. И улыбалась она не только потому, что перед ней ее родная, часть ее самой, часть ее души, ее дочь, но еще и потому, что нашла сходство Вероник и самой себя, пронесенное через войнк и жизнь - эта их неугасимая надежда, которая не умирает. И что ее им дарит, тут абсолютно ясно - Небеса. Только на них одна надежда. Но разве может она, Люсиль, верить в Бога, после всего того, что успела сделать? - У меня есть такая красивая коробочка с подарками для тебя! - Доминика в красках представляла у себя в голове свою коробочку. Впрочем, с той же способностью преукрашивать и верить в лучшее, даже если оно, фактически, невозможно, которые вряд ли исчезнут или заменятся какими-то другими, как неизменно исчезает детство, заменяясь взрослостью, пусть и показной и формальной. - Я рисовала их на каждый праздник и делала красивые открытки на каждый твой день рождения! Мамочка, я так рада, что ты снова вернулась! - она поцеловала мать в щеку, так что от непосредственности и искренности девочки у Люсиль глаза застелила стена невыплаканных слез. Малышка пискляво-капризным тоном, каким привыкла говорить с самого рождения, выводила французские слова, наслаждаясь своим произношением. Ей нравилось как красиво звучит ее новоприобретенная французская картавость. И, в отличие от детей всех стран мира, Доминика сначала сказала полноценное, твердое "р" больше похожее даже на русское, чем на английское, и только недавно научилась говорить картаво. И, услышав такое же произношение у матери, Доминика была несказанно рада своей схожестью с матерью, которой она восхищалась и которую любила. И темными ночами под строгим, но любящим взглядом луны, и мириадами звезд она молилась, чтобы ее судьба была похожа на судьбу матери, толком даже не понимая, что судьба у нее тяжелая. Оставалось надеяться только на то, что Бог знает, что для малышки лучше. Но возможно именно молитвы ее дочери сохранили Люси живой.



Карина Грин

Отредактировано: 27.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться