Паром на рубиконе

Глава шестая: Игрушки Вениамина

"В каждой избушке – свои игрушки"
(народная примета)

1.
Они умели летать! Старушки и старички в огромных колокольчиках-шляпах. А ростом они были с Венин мизинчик. И выдумал их Веня. Просто взял и зажмурился, подумал о них и прошептал:
- То, что выдумал, - увижу, никого тем не обижу!..
Так все мы делали до него. И после. Но ни у кого ничего так и не получилось, а у Вени, — пожалуйста! Он и сам страшно удивился и тут же раздарил старичков и старушек со стрекозьими крыльями каждому. Самому ему осталась безымянная старушка, которую он стал величать Гильда Вонс, и показывать ей язык.
Иные старички со старушками, подтрепав свои крыльца, испарились едва ли не сразу, изнуренные нами, несносными... Старушка же самого Венички оказалась из самых стойких бабушек. Она терпела от материализовавшего ее мальчика, но другие ее не видели и не могли защитить…
И так бы продолжалось поныне, но как-то во время дневного сна Веня крепко уснул и не почувствовал, как на лицо села оса. Она щекотала Веничку своими лапками по щеке, и он попытался придавить ее, совершенно не думая о последствиях.
Впоследствие он горько о том жалел, поскольку проснулся не евреем, а китайцем с заплывшим глазом, посмотрев на который бывалая Надежда Филипповна громко изрекла:
— М-да… Придется тебе, Веничка, наложить на глазик марлевую повязку, после того, как мы его промоем.
Всяческих повязок Веня не признавал, и больше доверял зеленке, которая маскировала ссадины на его вечно неловких локотках и коленках. Но Надежда Филипповна была старшей медсестрой детского садика, а Веня – пятилетним ребенком из средней группы. Она строго потребовала, а Веничка согласился, и дал забинтовать себе голову, а заодно и глаз, в марлевую шапочку Гиппократа.
Гильда Вонс не была мальчику даже двоюродной теткой. Вот и сажал он ее, даже во сне, в курковое пространства нагана, да так, что когда нажимал на курок, пружина бойка норовила придавить старушку к стволу, и тогда внезапно Гильда взлетала и строго смотрела на мальчика очень злыми остекленевшими глазками…
Мальчика это поражало: ведь любой нормальный человек мог бы смело сказать, что бабушка не бабочка, но упрямая Гильда Вонс решительно опровергала эту детскую аксиому.
Было еще одно удивительное обстоятельство – плакать Гильда Вонс не умела, а вот слезы своего обидчика, ужаленного в глазное веко осой, вынести не смогла. Она внезапно переменилась еще в крахмально-белом кабинете Надежды Филипповны и понеслась на Веничку в маленькой медной ступе, а как только в коридоре Веня чуть содрал повязку с лица, тут же припарковалась в своей ступе на глаз, прямо к месту укуса.
В воздухе разлилось густое цветочное амбре, запахло сладчайшими медоносами, и боль стала медленно проходить. Пока Веничка дошел до столовой на полдник, весь китаец из него вышел, а Надежда Филипповна удостоилась окружающими звания чародейки…
Вот тут-то впервые порхающая старушка запела:
“Вышла баба из нагана…”
Пение вышло бравурным, и Веничка устыдился.
Ему стало не столько стыдно, сколько горько, что его, родимого, осмеяли... Из нагана, пусть и игрушечного, ни за какие коврижки не должна была являться на свет баба! И он отдал свой наган Жорке Кожанову за “сверчковую почту”…
Они умели летать! Но, подтрепав свои крыльца, испарились едва ли не сразу, изнуренные нами, несносными... Проснулся я в мае 2003 года не еврейским ребенком, а взрослым китайцем с атипичной пневмонией, через двадцать пять лет после того, как Жорка Кожанов уснул вечным сном, выпав на асфальт с окон девятого этажа стандартной киевской шестнадцатиэтажки. Мой детский кумир умер, как птица, обозвав меня на прощанье "китайцем"…
Все эти годы "сверчковая почта" между нами молчала.

2.
Выдумщик Жорка рассадил двух зеленых кузнечиков, которые и ловились разве что в Детстве, в два спичечных коробка, связанных между собою особой ниточкой, которая в каждом коробке была привязана к ограничительной палочке. Двое “говорящих” обычно растягивали нитку, соединявшую переговорные “трубки” — спичечные коробки с кузнечиками, которые полагалось прикладывать к уху, чтобы услышать послания томящихся в коробках узников.
Резвые жители окрестных трав с “коленками назад” протестовали против своего интернирования и хватались за палочки, которые стесняли и без того их тесные коробочные камеры. От этого из коробков шло непрерывное потрескивание – “телефонные” узники требовали свободы, и вреднючка подлая Гильда Вонс выпустила их ночью из плена. Утром “говоривших” подобным образом мальчишей настигла информационная тишина. И тогда Веничка надумал саму Гильду Вонс усадить в опустевший телефон, из которого вдруг уже от нее мальчик услышал:
На маленькой завалинкесидел кузнечик маленький.
Он ел травинку сладкую,росинкой запивал,
а тихим сытым вечером,когда всем делать нечего,а 
звездным добрым вечеромна скрипочке играл…
Естественно, эту песенку пела старушка – “баба из нагана” — несносная Гильда Вонс…
Нас настигла информационная тишина. Мы ее даже не репетировали. Она просто вышла на нас, вырвавшись из спичечных коробков нашего изумрудного детства. Одинокие метеозонды прорывались из изумрудного мира в лазурный, который регулярно патрулировали реактивные "чумаки"… Они стерегли мирное небо — маленькие серебряные птицы, за которыми оставались полозья поднебесного "битого шляха", обещая нам, глупышам, приоткрыть перед нами Вечность…

3.
Со временем Веня заметил, что порхающая старушка странным образом все время пыталась в чем-то ему помочь. Случались странные вещи.
Как-то вечный следопыт Жорка Кожанов нашел в густых зарослях крапивы за одичавшим дачным малинником самый настоящий армейский противогаз. Маска противогаза была сделана из светло-серой довоенной резины, а гофрированная труба заканчивалась, как и положено, жестяной ржавой коробкой, в которой надлежало быть фильтру из активированного угля. Но в пять лет такого не узнаешь, пока не раскрутишь коробки.
А не раскрутишь потому, что резьба заржавела. Осталась надежда проковырять в ржавчине дырку. Так Жорка и сделал, и из распавшейся на рваные кусочки коробки высыпался уголь вперемешку с монетами – царскими, фашистскими и покоренных фашистами стран – Польши и Франции…
Монеты поделили по-братски: Верке – две – девчонка, а Веничке с Жоркой по пять…
Но Верин папа с этим не согласился. Он был нумизматом. Так у Венички появился барабан, а у Жорки гармошка, и с тех пор в садике стали звучать “лопушиные” концерты. Веня с Жорой любили выступать в лопухах, но не долго...
Как-то мальчоныши, прихватив с собой неразлучную с ними Верку, смело забрели в лопухи, чтобы заняться особой важности делом — понажимать толстые стручки-самострелы, которые взрывались под пальцами и осыпались на землю белыми капельками спелых мелких семян.
Эффектнее других обычно выглядел тот естествоиспытатель, у которого оставались от недавнего стручка самые витые завитки. Они ценились всего более, как признак особого геройства, поскольку одним из самых любимых сказочных героев был украинский мальчик-с-пальчик Барвинок.
Правда, с именем, по мнению Жорки, он подкачал. Жорка говорил, что у него самого была целая куча имен: и Жора, и Георгий, и Гоша, и Жорж и даже граф де Жермен. Но с графом, по мнению Венички, он явно перегибал.
Не отставала от Жорки и Верка, называвшая себя попеременно то Верой, то Вероникой, то Никой... И даже Ныкейвой, но, Веничка точно знал, что на “гражданском” языке так зовут очень нехороших тетенек, вся нехорошесть которых заключалась в том, что они меняли дядечек, как перчатки, и при этом неплохо зарабатывали...
А Веничкина мама зарабатывала мало, но зато она была учительницей музыки, и у них в доме был Ваничкин папа Марик и метроном. Дедушка Исаак говорил всегда, что и папа Марик, и музыкальный метроном в их доме одинаково бестолковы, и тогда мама Люся начинала потихонечку плакать и упрекать Веничку за то, что он слушает столь глупые разговоры взрослых людей:
— Что же ты, Вениамин, — говорила она, — позволяешь себя вмешиваться между взрослыми. Ишь, как навострил ушки свои на макушке. Да, хочешь знать, взрослые — очень скучные люди, и все разговоры у них — скучнее не бывает, если только, конечно, они не дают знаний.
Но, видно, дедушка Изя по части знаний давно истощился и вечно прятался за газетой, из-за которой он временами сообщал новости особого рода:
— Противогаз тот, что детки подобрали за Байковой горкой, слава Богу, не мина. Их там после войны — залежи. Мины бы им не найти —рук-ног не соберут, а противогаз — два стеклышка и только. Стеклышки, наверное, уже потускнели, как все старые оконные стекла, и через них можно смело смотреть на радугу...
— Папа, не надо нас здесь пугать — не надо “пи-пи!”, “би-би” задавит!
— ...Жорка! Через противогазные стекла можно смотреть на радугу! — вдруг на все лопуховье заорал радостно Веня.
Тут же к нему подлетела внучатая бабушка сказочного Барвинка и покрутила перед мальчиком у виска.
— А зачем нам смотреть на радугу? — заинтересовалась любопытная Верка.
— А где эти стеклышки? — задался вопросом Жорка.
И здесь Веня сознался, что когда стеклышки выпали из растерзанного противогаза, он их спрятал и “засекретил”, что означало, что мальчик их прикопал, тем самым скрыв от друзей. Друзья обиделись и не позвали Веничку посмотреть, как они будут в первый раз по инициативе всезнающей Верки по-настоящему, по-взрослому целоваться.
Веркины веснушки вплетались в радугу, радугу разрезал на части, кромсал битый шлях "чумацкого поднебесья", по которому проползали тигробизоны. Над стадом облачных тигробизонов медленно пролетал метеозонд, к миниатюрной аппаратурной корзинке которого сидел сам Незнайка. Он смотрел на Верку в подзорную трубу и уважительно кланялся девичьим веснушкам.