Пастораль

Размер шрифта: - +

Пастораль

Над городом струится лето. Над запылёнными деревьями, над смятыми газонами, над галдящими улицами; над машинами, над головами людей, над копотью воздуха. Над лаем собак на окраинах. И над морем за городом тоже.

Море молочного цвета, совершенно спокойное, вода тёплая, горизонт голубой, силуэты больших кораблей тают в дымке. А немного поближе, на первую мель, заплыл одинокий пловец и теперь отдыхает, бесцельно всматриваясь в солоноватую синеву.

Тихие всплески нарушают покой его одиночества. Русалка. Или, скорее, сирена, если  судить по голосу:

– Привет. Меня зовут Валерия. Ты хорошо плаваешь?

Кажется, вопрос. Одинокий пловец немного растерян и потому лаконичен, в ответ лишь полудлинное: «Ну-у…» Вода чистая и прозрачная, смуглые груди сирены учащённо вздымаются, на ней нет ничего, как и на нём, потому что на этом клочке побережья люди свободны от всяческих тряпок, от стопроцентного хлопка, нейлона и прочего. Люди свободны, а он… он немного стесняется, скрестил руки нелепо – наверное, знойное солнце слегка перегрело макушку. Слегка. Валерия поглядывает с прищуром и улыбается, ждёт, когда он закончит свои разбирательства, и затем предлагает:

– Давай сплаваем до буя… Одной боязно.

Они плывут до буя. Плывут не спеша. С наслаждением. И даже говорят. Так ему кажется, что говорят. Обо всём говорят… в два полуслова над тёплой водой. Как поэты должны говорить. В одной строчке – десяток томов. Говорят о погоде. О чудесном подарочном лете, как в Греции. О чём-то ещё: беззаботном и радостном. Может быть, и не они говорят. Может быть, само море так шепчет. Нет разницы. Ведь они понимают.

Буй растёт слишком быстро. Банальный кусок пенопласта на верёвочном якоре. Конечно, им следует продолжать свой заплыв, потому что второй буй куда привлекательнее издалека. И они плывут дальше. И только роскошное солнце над ними. И ещё разговор ни о чём. Море слушает с лёгкой усмешкой, эти дивные люди всегда непохожи, мытарятся, мечутся. Вот как он, одинокий пловец: столько лет глазел из окна и не видел. Столько лет искал истину. А сегодня утром взглянул сквозь стекло на сверкающий тополь – и обмер. И теперь хотел бы поведать об этом внезапной попутчице, описать совершенство, великий покой – но захлёбываются слова от восторга солёной водой и сразу же тонут. Так же тщетно, как вычерпать море ладошкой. Провал.

Второй буй чуть побольше, чем первый, другой формы, но, увы, пенопласт. Третий буй еле виден, но ведь двое пловцов в этом ласковом море куда-то стремятся – конечно же, к третьему. Третьему бую.

Он опять говорит о погоде. Что-то бормочет. Сколько помнит себя, дождь всегда лил «не в кассу», чем больше он жаждал солнца, тем сильнее дождило. А если вдруг он начинал желать дождя – конечно же, светило солнце… Но теперь всё изменилось, где-то что-то перевернулось – и дождь теперь идёт как раз тогда, когда и должен идти дождь, и солнце светит тоже тогда, когда должно светить солнце. Идиллия. Здорово!

Валерия шоколадного цвета, с солнцем дружит давно, с морем тоже в ладах, плывёт очень легко – залюбуешься. Третий буй растёт на глазах, третий – самый последний, дальше только лишь Швеция, постиндустриальный рай, там никто пловцов не ждёт, там никто пловцам не нужен. Они поворачивают.

Берег почти и не виден, только в проекте. Он плывёт по проекту, не задирая головы. Солнце жарит всё так же; море спокойно. Валерия его обогнала, вырвалась вперёд, покуда он говорил. Он не торопится. Размышляет.

Какие странные люди. Те же монахи. Постились, молились и бичевались; а он приходит сюда после плотного завтрака безо всяких молитв и бродит в костюме Адама среди множества сказочных Ев, не додумавшихся ещё до листочков – казалось бы, вот он, бесовский соблазн, плоть твоя сейчас так взыграет, что буквально взорвётся от огненной страсти. Ан нет! Ты взираешь на девушек как на скульптуры античных богинь, как на живые картины – прекрасно, и только… не поставить ли здесь монастырь? Солнце, море и девушки, что ещё надо?..

За такими мечтами он забыл про Валерию, она уже миновала большую мель, они могли бы там отдохнуть, но теперь поздно, ему одному отдыхать несподручно, нужно плыть побыстрее и догонять.

Берег вновь разблистался, доносятся крики, стук волейбольных мячей. Наконец, можно встать на ноги рядом с Валерией, что он с радостью делает… Но не проплыть ли ещё?.. Нет, Валерия занята сетью. Откуда-то с моря пригнало обрывок рыбацкой сети, кто-нибудь может запутаться, дело серьёзное.

Он хватается за сеть, за обрывок верёвки, и тянет – рыбарь, бурлак – долго тянет, с натугой – но тщетно. Недостаточно силы. И тогда сбоку подходит Валерия, впрягается рядом, тянут-потянут, вдруг – бах! они падают под воду друг на дружку, обрывок верёвки в сплетённых руках, сеть сверху – и рыба в сетях, русалка и рыбарь. С брызгами, с хохотом вскакивают, плескаются, солятся – нет, не распутаться, вечные двое, прилипли друг к другу, гордиев узел… Нужен нож или зубы с рекламного ролика,  у них нет ни того, ни другого, они снова падают в воду, хлебают солёность, кричат.         И потом поднимаются вместе и движутся к берегу, таща сеть за собой. Два парохода на Миссисипи во времена Тома Сойера и Гека Финна. Два орущих баклана, лупящих крыльями по водной глади в непонятном угаре. Танец с сетью в солёной воде для двух голых тел.

Зеркало моря исхлёстано, вспенилось; два извращенца-нудиста, он и она, на мелководье распутываются окончательно, и она подбирает кирпич, бывший якорем, а он тут же рифмует: «В море вошла – и кирпичик нашла. На берег пришла – ничего не нашла».



Страницын

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться