Пасынки (рабочее название)

Часть 7.

7.

 

«...Самая главная беда наша – недостоверные сведения, сынок. Потому я и взялась писать тебе эти ...неотправленные письма. Моей рукой сейчас водит страх. Я боюсь, мой мальчик. Боюсь, что тебе однажды расскажут о нынешних событиях те, кому уже сейчас выгодно их извратить. Может так случиться, что и переспросить будет не у кого. Батюшки уж нет, и я на вечную жизнь рассчитывать не смею. Теперь хоть надежда есть, что заговорю с тобою через эти строки...»

Смерть, коснувшись её души, испепелила половину. Вторая половина целиком и полностью принадлежала детям. Для себя не осталось ничего – разве что чувство долга. Долга перед страной, перед верными людьми, перед собственными сыновьями. И этот долг следовало исполнить, во что бы то ни стало.

Он с самого начала знал, что так будет. Знал – и, уходя, просил у неё прощения. Только за это, ни за что больше.

Чёрное вдовье платье, чёрная кружевная накидка альвийской работы, мягко обтекающая голову и плечи, окаменевшее лицо ...и большой, высоко торчащий живот. Маленькое чудо, посланное им тогда, когда они меньше всего этого ждали. Прочнейшая цепь с кандалами, ограничившая её до предела, когда нужно было действовать решительно и без промедления. Хорошо хоть бог этого мира не заставил её выбирать между живущими детьми и ещё не рождённым. Шуточка вполне в духе прежних альвийских богов. Видимо, в отличие от них, Он и впрямь милостив. Но сейчас выиграно только первое сражение – сражение молодой и малоопытной тайной службы государевой против сплочённых родством и общими интересами «стародуров». Эта война продолжается, и будет тянуться долго. Хватит и на век сына, и на век его детей-внуков.

Господи, как они ещё малы, её мальчики... Петруше девять, Павлику – семь. Ещё девять лет регентства впереди.

Сколько дел нужно переделать...

Ей повезло как минимум дважды в жизни. Первый раз – когда всё только начиналось. И второй, когда стало ясно, что старшенький удался в отца не только внешне. Если бы не это, в ту страшную для Раннэиль ночь они погибли бы наверняка. Но девятилетний, пусть и развитый не по годам мальчишка, который в решительный момент повёл себя как взрослый – это было ...неоднозначное зрелище. Императрица-мать гордилась сыном. Но просто матери было страшно.

«Я надеюсь, ты хорошо помнишь ту ночь, сынок, когда мы не могли оставить батюшку в его последние часы жизни. Не забывай её никогда, ибо она стала нам всем горьким уроком. Даже те, кто десятки лет был верен твоему отцу, и то не устояли перед соблазном урвать себе толику власти, пока он умирал. По большому счёту, они воспользовались нашей очевидной слабостью. Да, некоторые поплатились головой, многие – чинами, имуществом и позорной ссылкой. Но многих ни у тебя, ни у меня не поднялась рука казнить или изгнать. Других ведь взять негде... пока ещё. Это-то меня и беспокоит».

Отложив перо, Раннэиль осторожно, придерживая рукой живот, поднялась и тихонечко, на цыпочках, подошла к неплотно прикрытой двери. Заглянула в щель. Так и есть: мальчики десятый сон видят. А у самой двери со стороны широкой лавки, застеленной не слишком толстой периной, до тонкого альвийского слуха доносилось лёгкое дыхание.

Лиа, подруга вернейшая. Так и не пожелавшая выходить замуж, она взялась опекать детей своей госпожи, словно собственных. Пока Лиассэ рядом с мальчишками, за них можно быть спокойной. Раннэиль помнила по меньшей мере два случая, за которые благодарна ей до конца дней своих.

Помнится, Пётр Алексеевич поначалу и слышать ничего не хотел. Первый раз, когда настырная альвийка довольно нахально попросилась на службу – я, мол, в бою одна стою тех двоих, что за тобой тенью ходят – незатейливо послал её по известному адресу. Вторую попытку он пресёк обещанием посадить предерзостную в крепость, чтоб поостыла. Только на третий раз их разговор вышел куда более серьёзным и предметным. Не без труда и кое-чьей протекции напросившись на аудиенцию, воительница спокойным сухим тоном изложила факты. А именно: её супруг погиб в Саксонии, его память для неё священна, замуж она, соответственно, не пойдёт, а, кроме как воевать, больше ничего не умеет. И потому просит государя найти ей такую службу, которая принесла бы наибольшую пользу – разумеется, с учётом вышеизложенных обстоятельств. Император проявил удивившую многих осведомлённость по поводу этих самых обстоятельств. И, указав в сторону жены, хмуро бросил: «Вот твоя служба. Иди и справляй, как умеешь».

С тех пор прошло почти десять лет...

 

В том, что Россия начала потихоньку менять курс, направляя свои интересы на Восток, Европа убедилась, как обычно, слишком поздно. Все так свыклись с западничеством царя, что и мысли не могли допустить о подобном повороте. Но самое бессмысленное в мире занятие – это сокрушаться об упущенных возможностях.

В те промозглые ноябрьские дни, когда шпиль Петропавловского собора тонул в невероятно низких тучах, с равелинов одноимённой крепости начали палить пушки. Народ чесал затылки и судачил: то ли война со шведом, то ли царица родила? Верным оказалось второе предположение, когда кто-то начал считать залпы. Ради вести о войне столько пороха изводить не станут. Затем судачили, кого же родила царица – парня или девку. На сто пятьдесят первом залпе кое-кто поднял чарочку за здравие новорожденного царевича, а кто-то начал креститься, вспоминая, скольких сыновей уже пережил Пётр Алексеевич. От парочки типов, в злобе пожелавших этому младенцу судьбы старших братьев, народ шарахнулся, как от чумы: с Тайной канцелярией шутки плохи, да и не по-людски это, желать зла безгрешной душе. Но в те же дни состоялось событие, о котором в Петербурге мало кто был осведомлён досконально. Ну, подумаешь – цесарское посольство приехало. Так их тут, рож немецких, знаете, сколько шастает?



Елена Горелик

Отредактировано: 16.09.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться