Перо музы

Размер шрифта: - +

Главы 7-9

 

Глава 7

Впервые нас перебили. Вошла Таня и передала Клавдию кассету:

— Вам, Клавдий Борисович.

Теперь на ней не было этого мексиканского передника горничной. На ней сидел строгий темно-бордовый костюм деловой, даже слишком деловой женщины — с облегающей бедра юбкой. Костюм слегка подсушивал ее фигуру, но старил лицо.

— Спасибо, Танечка. Передайте, что я к ним еще загляну.

Таня вышла, мы оба смотрели ей вслед. Разрез на юбке был явно завышен.

— Прошу, Константин, перейдите к себе на десять минут.

Завалившись на койку, я готов был уже заснуть, когда Клавдий Борисович снова появился в дверях и сделал приглашающий жест.

На мониторе высвечивались последние строфы стихотворения, но Клавдий тут же вернул те строки, которые мы обсуждали прежде. Он был явно не в настроении и сразу ткнул сигаретой в экран, там стояло:

          А так она была вся человек.

          А жизнь была — не Ной, а строй ковчег.

          Мы жили в СНГ, двадцатый век

          помалу изживал свою двадцатость.

 

          То время было странное. Друзья

          к «нельзя, но если хочется» скользя,

          ещё твердили, «всё равно нельзя»,

          но над страной уже вставало — «можно!».

          Нас многих друг от друга разнесло,

          кого уже кормило ремесло,

          кого к земле тянуло на село,

          кого к большой мошне тянуло мощно.

         

          Один был друг…

— А вот здесь… — Клавдий показал мне кассету, которую принесла Таня. — Здесь записана беседа с вашим приятелем.

— Вы про которого?

Клавдий отодвинул кассету и достал из папки хорошо знакомую мне фотографию. Санька, в одних трусах, босиком, стоял на ворохе вытащенных из воды кувшинок с удочкой в руке и заглядывал куда-то за куст. На обороте надпись моей рукой: «Беспорточному Санкюлоту — прикрыть наготу своих помыслов. Твой Костоеда».

— Не могу не отметить печальную тавтологию, Константин, — назидательно произнес Клавдий. — «Санкюлот» и значит «беспорточный». Должны бы помнить из школьного курса… Но это не важно, к слову. Мы видели картины вашего друга. Все, которые он нарисовал в последнее время. Да, он пишет только лицо. Ни одного поясного портрета, тем более ни одной картины в полный рост. Только одно лицо. Тем более странно то, что именно он расписывал церковь в Верхнем Городке. Вы ведь видели его фрески?

— Видел.

— Тогда скажите мне, Константин. Нет, сначала подумайте, а потом ответьте. Где Александр изучал анатомию ангелов? Где, в каких исследованиях изложена теория перераспределения мышечной массы и описана функция затрат мускульной энергии человека на единицу веса для полета с помощью птичьих крыл? Где, откуда он это взял?

— Он художник.

— Никакой художник не сможет нарисовать то, что не видел.

— Когда он расписывал церковь, она еще ко мне не приходила.

— К вам! К вам, Константин Сергеевич! Вы понимаете, о чем я?

— Я понимаю. Но это подлость, если понимаете меня вы. И потом, он не тот человек, чтобы лишать девственности ангелов. Или вы не это хотели сказать?

— Вы хотите меня устыдить? Напрасно. Главное — не за что. Александр только рассмеялся, когда мы ему сказали, что, по вашим словам… вы уж нас извините… он может подтвердить, что у девушки были крылья. Он воспринял это как глупый розыгрыш. И не более. Хотя, пожалуй, и более. Он обещал проткнуть вам ноздри и вставить в нос берцовую кость. Кажется, он не врал…

— Насчет кости?

— Насчет того, что у вашей девушки не было никаких крыльев. С ним долго беседовал наш посредник. Надеюсь, вы не будете возражать, если для общей пользы вам тоже придется с ним побеседовать.

— С посредником?

 

***

У нас вошло в привычку гулять по вечерам перед сном. И чем неспокойнее становилось на улицах, тем больше мы гуляли. Часто ходили на набережную Москвы-реки. Признаюсь, я немного бравировал близостью Дома Советов, называемого с недавнего времени Белым домом, и рассказывал ей про ГКЧП и про эти три ночи августа девяносто первого. Она старательно и с улыбкой кивала, как экскурсантка гиду, и волшебно округляла глаза. Не думаю, чтобы август ее волновал. Она усмехнулась, когда я сказал, что Ельцин уже этим вошел в историю. «Большеум никому не советует торопиться входить в историю, — сказала она. — Никсон, к примеру, до Уотергейта считал, что вошел в историю тем, что первым посетил Китай». На что я спросил, откуда Большеум знает Никсона, а она рассмеялась и начала заговаривать зубы. В тот день она рассказала легенду о райском семечке.



Александр Кормашов

Отредактировано: 03.01.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться