Первый полёт кукушонка

Глава 4

 – Эй, Соль, ты весь день собираешься дрыхнуть? Подъём!

Голос Пагрина доносился как будто со дна колодца, Сольвейг едва его слышала. Полночи она ворочалась, не в силах согреться и заснуть, её мучили ужасные мысли и чувства. Единственное, чего она хотела – заснуть, а утром проснуться и понять, что разговор с Весенней Эби ей только приснился. Пусть это будет кошмаром, пусть всё окажется не так! Но сон, как назло, всё не шел, а воспоминания крутились и крутились в голове, не желая укладываться. Сольвейг не знала, чего ожидала от женщины, которая её родила. Радости встречи? Возможно. Хотя если бы Эби хотела с ней увидеться, она знала, где её найти. Дружелюбия? Да, пожалуй. Ведь Сольвейг знала, как большинство матерей любят своих детей. Она наблюдала это сотни раз в городе, на улицах. Ей рассказывали об этом другие дети осиротевшие в более взрослом возрасте, а то и вовсе находившиеся в приюте временно, пока за ними не приходил кто-то из родственников. Они рассказывали, какими мамы были хорошими и заботливыми, и как сильно им будет их не хватать. Раскаяния? Да, однозначно. В приюте было много таких, кого родители оставили намеренно, и все они знали только одно: это был дурной и предосудительный поступок. Но дети всегда находили оправдание своим матерям. А вчера Сольвейг поняла, что все её глупые выдумки были ошибочными.

 – Сольвейг, надо собираться! Дракон сам себя не выследит!

Под утро, когда ей, наконец, удалось забыться в полудрёме, ей снился дракон. Он был очень холодный, но маленький, в сотни раз меньше того чудовища, что обосновалось в Третьем Брате. А может, он действительно не так велик, как Сольвейг запомнила? И хотя все предыдущие ночи Снежок являлся к ней в кошмарах, теперь она почему-то не могла вспомнить, на что он похож. Мысли путались, обрывки вчерашнего разговора смешались с тем, как Сольвейг его воображала ранее. «У него есть родители, и он такой злой, потому что они оба – драконы», – вспомнила она вдруг слова Эби. Снежок действительно был злющим, Сольвейг вдруг вспомнила его черный глаз. А Эби не была злой. Она была равнодушной. И кем стала её дочь?

 – Я не пойду сегодня, – не без труда сказала Сольвейг, когда Пагрин начал толкать её в бок, пытаясь разбудить. – Я, кажется, нездорова.

 – Чего? – судя по интонации, он не поверил. Сольвейг почувствовала, как раскрывается спальный мешок, и грубая рука прикасается к её лбу, попутно едва не выбив глаз. К счастью, в полутьме пещеры Пагрин не разглядел её лицо, воспалённое и опухшее от слёз. – Ты горишь, – констатировал он. – Ладно, сегодня оставайся, я пришлю к тебе Джо.

 – Не надо, я сама поправлюсь, – попыталась возразить Сольвейг. – У меня крепкое здоровье.

 – Охотно верю, с учетом того, что за месяца нашего знакомства ты ни разу не чихнула. Тем больше меня удивляет твоё состояние. Зараза в лагере нам не нужна, так что сотрудничай с Джо и не спорь.

Сольвейг не ответила. Дракон был злым, её мама – равнодушной. Что-то в этом контрасте было не так, только она никак не могла понять что именно, в голове было слишком мутно.

Когда охотники ушли, Джо напоила её каким-то отваром. Сложнее всего было заставить себя подняться и взять в руки кружку. Сольвейг чувствовала себя камнем – тяжелым и холодным, и никому не нужным. Её всегда раздражали целители – с их бесконечными вопросами о симптомах, об ощущениях, но Джо была на удивление ненавязчивой. Она лишь раз взглянула на Сольвейг и приложила холодные пальцы к её лбу, прежде чем приготовить ей этот чертов приторный отвар, после которого Сольвейг забылась крепким сном на несколько часов.

Когда она проснулась, самочувствие её немного улучшилось, но дышать всё равно было больно, как будто что-то застряло у неё в груди. Вставать не хотелось, хотелось умереть и больше никогда не встречать ни Весеннюю Эби, ни Джо Лафэр, ни Пагрина, ни других охотников. «Что, если уйти прямо сейчас? – думала Сольвейг. – Мне уже явно нечего здесь делать. Эби родила меня, но никогда не была и не хочет быть моей матерью. Как я могла надеяться на обратное?»

«Не надо было присылать деньги, – вспомнились вдруг её слова. – Это дало тебе ложную надежду».

Разве в деньгах было дело? С того самого дня, как Сольвейг случайно узнала её имя, она поняла, что не такая, как другие брошенные дети. Те женщины, которые не хотели встречаться со своими детьми, скрывали свои имена. Никто из подкидышей, кроме Сольвейг, не знал своих родителей. И именно это, а не тот факт, что она присылала деньги, давал надежду. Но оказалось, что всё иначе. Эби не скрывала своё имя не потому, что хотела встречи. А потому, что ей было всё равно.

Эта мысль снова заставила Сольвейг расплакаться, хотя она этого и не хотела. У неё жутко болела голова из-за бесконечных слёз, которые, казалось, лились даже во сне, а кожа вокруг глаз воспалилась, и слёзы вызвали жжение. Тем, кто скрывал свои имена, было стыдно, вот и всё. Но Весенняя Эби не из них. Зачем же она вообще родила ребёнка, если он был ей не нужен? Кому вообще нужна Сольвейг, если мать не хочет подарить даже доброго слова?

«Она мне не мать, – напомнила сама себе Сольвейг. – У меня нет мамы, у меня нет никого. Только я одна».

Она заставила себя выползти спального мешка, и, пошатываясь, направилась к выходу из пещеры. Кто-то окликнул её – то ли Джо, то ли Ингви – но она не обратила внимания. Серый дневной свет резанул по глазам, и Сольвейг прищурилась. Она не чувствовала холода – ни простого зимнего, ни драконьего, ни внутреннего. Только тяжёлый камень невостребованности, с которым она не знала, что делать. Искать кого-то другого, кому она будет нужна? В ней нет ничего такого, что может кого-то заинтересовать. Охотник из неё весьма посредственный, Пагрин взял её лишь потому, что гильдия доплачивает ему за обучение новичков. Завести новую семью, как предложила Эби, тоже не вариант – Сольвейг даже представить себе не могла, как это будет… не говоря уже о том, что парни никогда не проявляли к ней интереса. Посвятить свою жизнь чему-нибудь другому? Но чему, чёрт возьми, и зачем вообще что-то делать, если это никому не нужно?