Письмо в никуда. Электронно-почтовый роман

Размер шрифта: - +

12

И все-таки я упал в обморок. Сказать, что это было стыдно – ничего не сказать.

Очнулся я оттого, что в лицо мне брызнули чем-то холодным и мокрым. Я даже не сразу смог вспомнить, как это называется. Потом все же вспомнил. Водой.

Это сделали милые мои, но, увы, не очень юные коллеги – Валя и Юля. Кстати, они и сами находились в состоянии, мало чем лучше моего. Во всяком случае цвет их лиц почти не отличался от цвета светло-серых стен нашего кабинета.

– Ма-ааксим, как ты нас напуга-аал! – завыла Валя, увидев, что я пришел в себя.

– Я вызову врача! – бросилась к телефону Юля.

– Стой! – подал я голос, пытаясь приподняться с пола, на котором, оказывается и лежал во время позорного обморока.

 И тут – конечно же, разумеется, ну как же без этого! – в кабинет влетела, ворвалась, вторглась наша вездесущая Гена. Каким-то образом она уже знала о произошедшем, хотя, как клялись потом мне Валя и Юля, они ей не звонили.

– Ох! Ох! Ох! – Забегала вокруг меня Геша, охлопывая себя по бокам подобно встревоженной курице. – Как же?! Что же?! Врача! Срочно! Вам плохо? Максим Андреевич, вам плохо?!

«Нет, мне хорошо, – хотелось ответить мне. – Очень удобно лежать на таком ровном, гладком и почти чистом полу». – Но вместо этого я сказал, встав сначала на четвереньки, а затем распрямившись и в полный рост: – Генриетта Тихоновна, не нужно врача! Мне уже лучше. Все в порядке! Немного голова закружилась…

– Это от переутомления! – заметалась по кабинету Гена. – Я так и знала! Это все я! Я вас… Я на вас… Нагрузка… Вы такой безотказный! Все тащите на себе! Безропотно! Надо было послать меня к какой-нибудь матери! Надо было сказать: я устал, Генриетта Тихоновна! – Геша неожиданно остановилась почти вплотную со мной и бросилась вдруг на меня, растопырив руки. Честно говоря, я очень испугался и даже пожалел, что поднялся с пола, но Генриетта Тихоновна просто-напросто сгребла меня в объятия, прижалась к моей широкой груди и затряслась в рыданиях.

– Это… это… все я… все я… ви-но-ва-а-ата… – раздавалось между отчаянными всхлипами. – Про-о-ости-те! Ваш труд… ваш вклад… такое самопоже-е-ертвование-е-е… о-о-о!..

– Генриетта Тихоновна! – взмолился я. – Ну, зачем вы так? Я уже в порядке, в норме. Вы ни в чем не виноваты!

– Не надо меня выгораживать! – оттолкнувшись от моей груди руками, отпрыгнула Геша. – Дайте мне ваш ремень – я пойду повешусь в туалете!

У Вали с Юлей от всего увиденного и услышанного давно уже отвисли и мелко дрожали челюсти, а от последней Гешиной фразы обе они, как по выстрелу стартового пистолета, сорвались с места и бросились за дверь. Наверняка опять в туалет. Надеюсь, что не вешаться. Боюсь, скоро им придется носить с собой на работу сменку. Я не обувь имею в виду.

Геша же вновь приобняла меня, на сей раз – как бы полуофициально и заговорила уже более спокойно и как бы даже строго, как и подобает, видимо, по ее мнению, начальнице:

– Максим Андреевич! Ну так нельзя. Ну зачем? Да, работа важна. Но не такой ценой! Жертвы нам не нужны! Я очень вас ценю, как работника, как… это самое… человека, как специалиста даже в какой-то мере. Я и сама такая: работа, работа, работа! Я уже задыхаюсь, я вся горю, а иначе не могу… А как же! А как без меня? Все же встанет! Ну! И вот сама, и вот и вас… – Гена отстранилась наконец от меня и совершила по периметру кабинета три небольшие пробежки. Снова остановилась напротив, приложила руку к сердцу, как американец во время исполнения гимна, и сказала проникновенно-торжественно: – Я прошу у вас прощения! Я благодарю вас за самоотверженный труд! Вы заслужили отдых! Даю вам два… нет, три дня отгулов! Вы их заработали. Вы уже столько переработали, что и не три, а и все четыре… но не могу! Четыре – не могу… Без вас, сами понимаете… Кто что тут без нас с вами? Да-аа… Как Стаханов, как этот… Павка Корчагин. Но не то время, Максим Андреевич, не те идеалы. Молодежь… Что там! – махнула досадливо Геша. – Вот вы – тоже молоды, а как вот можете! Как можете! Как я всем там, – ткнула Генриетта Тихоновна указательным пальцем в потолок с многозначительным видом. – Всем ведь говорю: вот, мол, Вотчицев. Вот, мол, да! Так что вот… – Геша, похоже, забыла, о  чем говорила, потеряла нить, потому что замолчала и стала усиленно хмуриться, раскачиваясь с носков на пятки. Затем вдруг присела, отпрыгнула в сторону и затрясла угрожающе пальцем.

– Так что три дня, Максим Андреевич! – завопила она так, словно я целился в нее из базуки. – Чтобы три дня я здесь вас не видела! Пейте коньяк, гуляйте, отдыхайте! О работе – забыть! Обо мне – не вспоминать! И… благодарю вас за службу!

На мои глаза накатились вдруг слезы. Какой все-таки человек наша Гена! Какой души человечище! Стоило пять минут поваляться на полу – заработал три отгула и личную благодарность самой Геши. А если бы я еще при этом, скажем, нос себе разбил при падении со стула? Небось, меньше чем о неделе и речи бы не шло.

– Спасибо, Генриетта Тихоновна, – склонил я в полупоклоне голову. И еще с моих губ едва не сорвалось: «Боже, Царя храни!»

 

Домой я прибрел в совершенной прострации. Уже открывая дверь, раза с пятого попав ключом в личинку замка, я заметил, что сжимаю в левой руке бутылку коньяка. Как и где я ее купил – так и не смог вспомнить.



Андрей Буторин

Отредактировано: 19.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться