Пленник сфинкса

Размер шрифта: - +

1

Не знаю, что привело меня сюда, и почему я отстал от шумной группы, почему не пошел дальше со всеми, фотографируясь время от времени в обнимку с замершими на своих пьедесталах богами…

Глотнув в очередной раз пива, ставлю опустевшую бутылку на вычищенный от вездесущего песка каменный пол, прикуриваю и делаю первую, самую сладкую, затяжку.

Дым причудливыми завихрениями взлетает над головой; привычно щурясь, поднимаю голову и разглядываю каменное изваяние, нависшее надо мной. Бастет, прекрасная и грозная, задумчиво смотрит куда-то вдаль, в тёмное ничто, а я, маленький человек у её ног, с благоговейным трепетом прикасаюсь к огромному пьедесталу.

Когда говорят, что старые боги мертвы, что они ушли и забыли о нас, не верьте.

Стоя на каменных ступенях храма и наблюдая, как над серой пустыней разливается рассвет, окрашивая узкую полосу неба в алый цвет, я вижу, как неподвижные глаза статуй загораются. Они живы; под серой каменной кожей течет алая горячая кровь, просвечивая сквозь сеть трещин, словно кипящая лава, и если приложить ухо к холодному камню, можно уловить... услышать биение пульса и тихий шёпот, который расскажет безжалостную и суровую историю.

 

 

 

* * *

 

 

...Кто скажет, как давно это произошло? Тысячи лет назад, сто, или только вчера? Пустыня никогда не открывает своих тайн, ветер носит над ней тучи колючего серого песка, а сфинкс с обезображенным временем лицом неизменно глядит в чёрное ночное небо, молча рассматривая далёкие звезды.

Я вел распутный образ жизни, убивал и грабил — не только ради наживы, хотя звонкое золото послужило основной причиной того, почему поначалу я избрал такой путь. Нет.

Никогда не жалел тех людей, кого моя рука лишала крова, средств к существованию и жизни. Я брал всё, что хотел. Любой в округе знал, кто ночами совершает налеты, и чей нож окрашивает алым белые бурнусы, но правосудие всякий раз промахивалось, отыскивая виновного, и кличка Любимец Богов намертво приклеилась ко мне. Я вырос жестоким, циничным и грубым, от меня отвернулась родня, и только в сердце матери, всё еще помнившей меня невинным младенцем, мальчишкой с чёрными удивленными глазами, до сих пор теплилась какая-то нежная привязанность ко мне.

Любимец богов... они словно помогали мне в моих чёрных делах, укрывали от погонь и отводили подозрения. Безнаказанность и удачливость породили в моем сердце уверенность в том, что так будет всегда, и нередко я — после очередного злодеяния, пьяный, хвалясь своими подвигами в кругу таких же негодяев, как я сам — хвастливо кричал, что, наверное, и сами боги не в силах покарать меня.

Смерть? Смерти я не боялся. Она была привычна, сера и быстра. Её я видел каждый день и по глупости своей полагал, что переродившись, останусь таким же счастливчиком. Священный скарабей катил вперёд мою жизнь, и все повторялось — раз за разом, день за днём.

Но однажды судьба свернула с привычной тропы.

Была обычная шумная и тёмная ночь, расцвеченная огнями растрёпанных холодным ветром факелов. Мы пили, много пили, играли в кости и хохотали, рассказывая какие-то непристойности. Не помню, в какой момент, но я снова начал хвастаться, выкрикивая что-то о своей невероятной удаче и о том, что ничто и никто не в состоянии меня остановить.

— Любое дело мне по плечу! — говорил я, и мои собутыльники подтверждали безудержные хвастливые слова радостным ревом пьяных глоток. И я торжествовал.

Этот странный незнакомец... кем он был? Как попал в нашу компанию оборванцев, негодяев и изгоев? Когда пришел и кто его привел? Не знаю. Только вдруг в момент просветления я увидел его глаза — ярко-зелёные, хитро прищуренные, смеющиеся.

Он был слишком чисто и добротно одет, и его узловатые, коричневые, словно лакированное драгоценное дерево, пальцы пересчитывали молочно-белые перламутровые бусины чёток. Жемчужины вспыхивали на миг и скатывались в его рукав, исчезали в складках ткани невзрачного серого цвета.

— Любое дело, говоришь? — повторил он задумчиво и хитро, поглаживая подбородок. — За любое дело возьмешься за хорошую плату?

— За любое! — хвастливо выкрикнул я.

— И даже к сфинксу осмелишься подойти? — со смешком произнёс неизвестный, небрежно пригубив хмельное пойло из грубой глиняной кружки.

— О чём ты говоришь? Я тысячи раз бывал рядом.

— Рядом, — повторил тихо неведомый гость. — Но не в гробнице, которую он охраняет. Или которая охраняет его — как теперь разберешь? За очень хорошую плату? Но говорят, это место проклято.

О, глупец! Уже в этот самый миг надо было бежать — встать и уйти прочь от этого странного незнакомца, чьи слова я разбирал и понимал даже будучи отчаянно пьяным, так, словно кто-то вкладывал мне их в голову. Бежать от его странных насмешливых глаз, от смелых рук, отваживающихся в разбойничьем гнезде любовно поглаживать драгоценную безделушку, от его чёткого профиля, словно изваянного из камня...

Слова о деньгах привлекли внимание и остальных: люди затихали, странно трезвея и цепенея от упоминания проклятой гробницы и отодвигались в суеверном страхе от загадочного незнакомца, осмелившемся говорить о неслыханном святотатстве.

Знал об этой гробнице и я.

Поговаривали, что давным-давно там похоронили не то жреца, не то принца, жестоко отобрав его жизнь, принеся в жертву — кому? Все давно забыли об этом. Вероятно, самому сфинксу, умоляя его молчать и не загадывать свои загадки, не играть с отчаянными храбрецами и не ловить в ночи случайных путников, забирая себе их души.

Тот, кого принесли сфинксу в жертву, отчаянно хотел жить.

Все прочие по своей воле несли свои жизни каменному божеству, надеясь у него выторговать для себя богатств или раскрыть тайну мироздания, а потому их сделка со сфинксом была честна.



Константин Фрес

Отредактировано: 14.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться