Плывуны. Книга первая.Кто ты, Эрна?

Размер шрифта: - +

Глава десятая. То чувство, когда папа -- Пэпс

Глава десятая

То чувство, когда папа – Пэпс

− То, что меня Пэпсом звали, ты знаешь. – медленно начал папа.

Я боялся пошевелиться. Была ночь. Балконная дверь оставалась чуть прикрытой. С улицы слышался далёкий звук шоссе. Если бы не этот звук, я наверное выскочил и стал бы умолять папу ничего не рассказывать. Я тогда ничего не мог толком объяснить, но я чувствовал, что детство, моё спокойное счастливое детство, уплывает, проскальзывает между пальцами, летит как футбольный мяч мимо. Мимо ворот, мимо моих ног, мимо меня вообще. Я понял, что я уже совсем не тот. И возврата обратно нет. После того, что произошло, после того, что увидел сегодня на хоккейной коробке, точнее НЕ увидел, и теперь… Марина училась с ним. Почему он зовёт её Эрна?

− Как Пэпс? Щеголь же!

− Э-ээ, нет. Щеголь это у нас Артём. Я же был Пэпс. От Павла производное.

− Странное производное.

− Нормально. Но это неважно. Короче Марина Гаврилова с первого же класса выделялась.

− Дылда?

− Как ты догадалась?

Я осторожно повернулся, а то у меня бок затёк, но мама продолжала разговор. Неужели она думает, я сплю?

− Не знаю как… Догадалась. Предположила.

Я не видел маминого лица, но я видел теперь вполне сносно папино. Оно светилось, может быть оно светилось в приглушённом свете бра, может быть… А может быть оно светилось от воспоминаний. И мне стало спокойнее.

− Да. Она была выше всех девочек. Но выделялась она не этим.

− Училась хорошо?

− Всё ты знаешь.

− Да что тут знать, Павел, как ещё в школе можно выделиться?

− Ещё она выделялась поведением.

− Примерным конечно же?

− Не угадала. Плохим поведением. Она была своенравна, на уроках скучала, на переменах носилась в «колдунчики», и дралась.

− Все маленькие так.

− Из парней многие. Из девочек далеко не все.

− Но ничего ж обыкновенного?

− Она выводила учителей из себя. Её приняли в пионеры в последнюю очередь.

− Но тебя-то вообще не приняли?

− Меня, да. Меня на следующий год. Но я-то был прогульщик. Она же не прогуливала, она умела дружить. В общем, компанейская была. Да что там была… Она и сейчас компанейская.

− Ну а дальше что? Как она стала этой самой Эрмой?

− Эрной. Эр-на. А вот как. У неё вдруг объявились родственники за границей.

− Наверное было событие городского масштаба?

Меня стал напрягать этот допрос. Я откинул плед, сел на диване и сказал:

− Мама! Дай папе рассказать нормально!

− Павлуша! Мы все тебя слушаем! – захохотала мама.

Ночью как-то зловещё услышался мне этот хохот.

Папа продолжил:

− Ну конечно она стала популярной. Дело в том, что в седьмом классе, её из пионеров выгнали.

− За что? Из-за родственников?

− Наташа! Тёма тебя попросил. Помолчи. Я путаться начинаю. В общем так, Тёма. Специально для тупых и смеёмся после слова «лопата», не раньше! – и папа погрозил маме пальцем. – В общем так. – повторил он, не решаясь, видно, вступить в прошлое, вздохнул и начал: – В седьмом классе уважающий себя хулиган пионерский галстук не носил. А точнее носил в кармане школьных брюк. Из школьного пиджака уважающий себя хулиган делал жилетку. Рукава просто выпарывались. Хэви-метал! − И папа сделал пальцами две «козы». − В то время мы ещё не стояли на учёте в детской комнате милиции, но нас регулярно вызывали по субботам в кабинет директора на совет по профилактике правонарушений. Там сидела участковая милиционерша по фамилии Дворникова, учителя и кучка пенсионеров-ветеранов. Они занимались «воспитанием». То есть прорабатывали нас. Доставалось всем. За одежду особенно. Надо было прийти в пионерской форме, причём рубашка должна была быть синяя, а не белая, в седьмом классе старшие пионеры ходили в синих рубашках. Но в основном приходили одетые кто во что горазд, все хотели выпендриться и чтобы члены комиссии побесились. Такой, что ли, вызов. Ах, раз вы меня вызываете, так я вам покажу, ещё пожалеете. И вот однажды в холле, где все «нарушители дисциплины» ожидали своей очереди на «казнь», я столкнулся с Мариной Гавриловой.

− А тебя за что? – у меня, если честно, был шок.

− Газировку на уроке истории пила из пенала.

Я вообще обомлел. Мы в одном классе, а я и не знал об этом!

− Ты, Щегольков, почаще на уроках появляйся.

− Нет. Марин! Ты расскажи!

Я не могу сказать, что у меня до этой встречи были с Мариной какие-то приятельские отношения. Скорее настороженные. В детстве мы с ней дрались, и даже в кровь. Она не умела драться. Но, если её кто-то задевал. приставал, напрашивался, она не пугалась. Помню, как в четвёртом классе она собирала цветы на пустыре. И наша компашка к ней пристала. Её избил Скворцов. Царство ему небесное, он давно спился и недавно умер. Я не посмел её защитить. Скворцов бил, она пыталась ему ответить, а мы, остальные, стояли и смотрели. Только один пацан мямлил, что не надо, бить. Я молчал. Когда она всё-таки ушла, рыдая, с пустыря, тот поцан собрал эти синие цветы, брошенные ей, а мы все начали над ним смеяться. Перед смертью Скворцов рассказал, что был очень зол на Марину. Когда она была в первом классе, он за ней, что называется приударил, даже подарил ей заговорённый каштан. Потом она ему разонравилась. Но сам факт, что он приглашал её к себе домой и что-то дарил, и развлекал болтологией, его выводил из себя. Когда он её увидел на пустыре, то и налетел на неё. Он говорил, что в нём закипела жуткая злость. Ему показалось, что она вроде в какой-то дымке. Был конец августа. Мошка у нас только в июне, а тут вот это облако, которое ему померещилось, его добило окончательно… Это вот было номер раз необычность, которую я узнал не так давно.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 31.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: