Плывуны. Книга первая.Кто ты, Эрна?

Размер шрифта: - +

Глава четвёртая. Призрак

Глава четвёртая

Призрак

 

Я ехала по наступающей на шоссе тьме. Луна светила всем своим блином.

− Полнолуние, − сказал мужик в автобусе.

− В полнолуние люди как с цепи срываются, − сказала тётка, она ехала с полными корзинами ягод.

Я зашла в супермаркет. Купила шоколадку. И встретила свою крёстную тётю Надю. Мама звала её Надька-толстая. Надька-толстая раньше дружила с мамой, но после ссоры не общалась с мамой года три. Потом они опять стали общаться, но уже не так сердечно. Во всяком случае я не помнила, чтобы тётя Надя приходила, как раньше, к ним домой, снимала провонявшие котом туфли и сидела на кухне, пованивая ногами и рассказывая маме о своих любовных похождениях. Похождения заканчивались обычно безумным прощанием и клятвами. Надя-толстая была не замужем и «чиста перед богом», как она о себе говорила, обожала читать женские романы.

Тётю Надю я встречала в магазинах часто. Один раз даже распластанной на керамограните – это же тётя Надя, ей из-за живота ног не видать… Ну вот и сейчас встретила. Тётя Надя добрая, раньше была увлечена христианством и посещала церковь. Батюшка разрешил Наде не прикрывать голову, и Надя крестила меня в такой мини-панамке, связанной крючком – я часто пересматриваю свои немногочисленные фотографии. Такую панамку носят иудеи на всех картинках, но Надя была русской и православной, просто её круглому лицу абсолютно не шли платки.

Как всегда я спросила у тёти Нади о её больной маме.

− Да мамка-то умерла. – И Надя-толстая потрясла тележкой с упаковкой молока. − Мама в основном молоко пила, а я так, в память о ней с молочком кофе попиваю,− сказала тётя Надя и с любовью погладила полиэтилен, в который были запаяны двенадцать кирпичей молока – пока стояли в очереди я их пересчитала. Тётя Надя кумарила по продуктам, магазины была её страсть.

Тётя Надя конечно же предложила подвезти до дома. Это было очень кстати. Наступила ночь, комары просто озверели, нападали как ненормальные.

Пока ехали, тётя Надя рассказала, как «мамка умерла» тридцатого декабря, и она никому не сообщила, чтобы не портить праздник. Рассказала ещё, что первые сорок дней в доме было тяжело находиться:

− Мамка точно была в квартире. Но я записки за упокой писала, в церковь ходила ежедневно, и сейчас дома спокойно.

«Интересно: а писала ли мама записки, ставила свечки за упокой?» − размышляла я, наблюдая в окно машины, как бежит, подпрыгивая между чёрной листвой деревьев, луна, точь-в-точь лицо тёти Нади в платочке, который ей так не идёт. Ещё я подумала: « Почему от Нади мама отстала, а папа всё шебуршит по игрушкам?» Я не знаю почему я так подумала, просто промелькнуло в голове. Тётя Надя подвезла меня прям до подъезда, сама позвонила маме и доложила, что со мной всё в порядке, мы-то с мамой перекидывались сообщениями.

В квартиру я вошла расхрабрившись. Никого тут не было все эти дни. Я проверила деньги в ящике. Фу-уу. На месте… Стоп! Их стало больше, чем было. Раза в три точно! Неужели Стас до сих пор с работы не вернулся? Он же положил мне деньги, не Робин же Гуд! На всякий случай я проверила дверной замок и скинула Стасу сообщение: «Спасибо!» Он тут же ответил: «На здоровье, Лорочка!» Он бы лучше о здоровье мамы думал, тогда бы нам серьги дореволюционные не пришлось отдавать за бесценок. В маминой комнате в окно заглядывала страшная, страшенная луна. Ещё на небе были шарики вроде как маленькие луны за облачками. Они у нас в небе часто у ковша Большой Медведицы появляются. Все к ним привыкли. Луна пробивала светом штору – никакой ночник не нужен. Вспомнив разговоры в автобусе, я решила спать в своей комнате (там луна в окно не светит) и ничего не бояться.

Ночью, проснувшись от шебуршания, я смело села в кровати, подложив под спину верблюжью подушку, оглянулась. Лунный свет заливал и мою комнату. Наверное, Луна светила сейчас в мамину комнату по прямой, попадала своей дорожкой в дверной проём, и, соответственно, дальше по прямой в мою комнату. Блин! Почему я не закрыла дверь? У ящика, на полу, подобрав ноги, сидел мужик. В пятнистом туристическом костюме, лысоватый, в очках, душка перемотана изолентой. Такой лентой отчим перематывал провода.

− Это ты моих кукол трогал? – от жуткого испуга я раскричалась. Не верьте тому, что страх парализует. Хочется кричать и бежать, бежать и кричать. Но я боялась пройти мимо мужика, вдруг он ко мне приставать начнёт. Я осталась в кровати.

Лунный свет из окна блеснул в линзах очков, мужик тяжело вздохнул. Лунный свет падал и на мою кровать… Я вспомнила слова высокой девушки: «Ничего не бойся!». Вспомнила и тут же страх как рукой сняло, я перестала бояться, я стала не я. И, вспоминая сейчас всё произошедшее − я помню своё состояние − мне стало казаться, что всё хорошо и обыкновенно. Мне казалось в ту ночь и в последующие дни: это вполне обыденно, что он появился рядом со мной. Не я подумала теми же мыслями, что думаю обычно я: одной боязно, а этот, кажись, не агрессивный, тихий, бессильный и беспомощный.

− Ты папа или Карл?

Мне не хотелось, чтобы это был Карл. Карл – высокий молодой и красивый. А этот – не очень молодой и… совсем некрасивый.

Мужик опять вздохнул, ещё печальнее, ещё тяжелее.

− Немой, что ли?

− Ну, я же умер, − еле слышно сказал мужик.

− Жаль, − искренне сказала я. – По тебе червяки-то не ползают?

− Нет. Что ты. Я невидимый.

− Нормально, такой невидимый, прям человек-невидимка. Я-то тебя вижу.

− Видишь.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 31.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: